Ее глаза смотрели так нежно, с такой любовью, ее голос звучал так ласково и успокаивающе. Как может она оставаться такой спокойной?
– Клянусь, я не знал.
– Какая разница, знал ты или нет?
– Какая разница? Как ты можешь так говорить? Я – шутка природы. Результат научного эксперимента!
– Неправда! Ты – Джим Стивенс. Мужчина, за которого я вышла замуж. Мужчина, которого я люблю.
– Нет! Я частица Родерика Хэнли!
– Ты Джим Стивенс, близнец Хэнли.
– Хотел бы я им быть! Он взял от себя кусок, засунул его в эту шлюху и вырастил меня как какой–нибудь черенок одного из наших цветущих кустов. Знаешь, как это делается? Отрежешь, воткнешь в землю, как следует польешь, и получается новый куст.
– Не говори так!
– А может быть, я не черенок. Я скорее опухоль. Вот что я такое. Чертова опухоль!
– Прекрати! – вскричала она, впервые проявляя горячность. – Я не позволю тебе говорить о себе такое!
– А почему? Все другие будут так говорить!
– Нет, не будут! Я – единственная, кто знает твою тайну, и ничего подобного мне в голову не приходит.
– Но ты – другое дело.
– Вот именно. Потому что никто больше ничего не узнает, если ты сам не расскажешь. И даже если расскажешь, никто тебе не поверит.
Она произнесла это таким непререкаемым тоном, что Джим с некоторой опаской задал следующий вопрос.
– Записи! Где они?
– Там, где им место! В мусоре.
– Не может быть!
Он выскочил и бросился к входной двери.
– Не старайся, – услышал он слова Кэрол за своей спиной. – Грузовик приезжал в половине седьмого.
Внезапно его охватила злость. Больше чем злость. Ярость.
– Ты не имела никакого права! Никакого права, черт побери! Эти записи принадлежали мне!
– Не спорю, они принадлежали тебе, но тем не менее я их выбросила. Если они еще не попали в печь для сжигания мусора, то окажутся там очень скоро.
Она говорила так холодно, так невозмутимо, не испытывая никаких угрызений совести. Ее отношение к собственной выходке выводило его из себя.
– Как ты могла!
– Ты не оставил мне иного выбора, Джим. Ты позволил этим записям поедать тебя живьем. Поэтому я от них избавилась. Ты собирался дать им возможность погубить твою жизнь. А я не могла находиться рядом и смотреть на это. Но теперь дело сделано. Их нет, так что тебе остается примириться с тем, что ты узнал, прийти в себя и продолжать жить. Тебе придется признать, что ты почувствуешь облегчение, если этих записей не будет все время при тебе, если ты перестанешь непрестанно возвращаться к ним, выискивая какую–нибудь ошибку, доказывающую их несостоятельность.
Она была права. Холодная логика ее рассуждений делала свое дело, она смягчала его гнев, но не избавляла от него. В конце концов, это были его записи. Его наследство.
– Ладно, – сказал он. – Их нет… Ладно… ладно.
Повторяя это слово, он ходил по кухне небольшими кругами. Его чувства приводили в беспорядок его мысли. Он не мог отделить их друг от друга. Он был уверен, что, если бы речь шла о чужой проблеме, он оставался бы спокойным, хладнокровным и здравомыслящим.
Но речь шла о нем самом!
– Я сделала это ради тебя, Джим, – сказала Кэрол.
Он посмотрел ей в глаза и увидел в них любовь.
– Я знаю, Кэрол, знаю. – Но что он в действительности знал? В чем он мог быть теперь уверен? – Мне… мне нужно во всем разобраться. Это не займет много времени. Я должен пройтись.
– Не собираешься ли ты опять побывать в этом особняке?
– Нет, просто пройдусь. Я даже не выйду из дворика… Я не собираюсь никуда сбегать. Я просто должен побыть один. Недолго. Я просто…
Он открыл дверь кухни и вышел в задний дворик. Снаружи было холодно, но он этого почти не замечал. Кроме того, он не мог заставить себя вернуться в дом за курткой. Пока не мог. Проходя вдоль боковой стены дома, он заметил, что крышка люка водопроводного колодца сдвинута. Он поставил ее на место и продолжал свой путь.
2
Когда дверь закрылась, Кэрол облокотилась о плиту, стараясь удержать слезы. Никогда в жизни ей еще не приходилось вести такой тяжелый разговор.
Но он принесет результаты. Иначе быть не может!
Прошлой ночью она не спала ни минуты. Час за часом лежала и думала, как ей поступить. Рыдая, просить у него прощения за то, что она выбросила записи, и тысячу раз обещать, что она искупит свою вину? Или ей нужно лишь извиниться, признать, что она не права, и предоставить ему самому справиться с тем, что на него обрушилось? Так сказать, бросить мяч на его сторону корта?
Сердце подсказывало ей легкий путь, толкало броситься к люку и принести обратно эти проклятые записи. Она не хотела ссоры, которой конечно же не миновать утром. Но ей придется пойти на это. Дело было слишком важным, чтобы отступать.
Она выбрала второе. И все прошло нелегко. Боль и укор, которые она прочитала в его глазах, требовали от нее всей силы воли, чтобы не сказать ему, где спрятаны записи. Но она справилась, не поддалась искушению обнять его, приласкать и прошептать, что все будет хорошо. Вместо этого она толкала его, всячески побуждала снова стать хозяином своей жизни.
Добьется ли она этого? Она надеялась, что добьется. Надеялась, что сделала правильный выбор.
3
