Но Фриц… Что они сделали с Фрицем, эти чертовы нацисты! Мальчика каким–то образом завлекли в гитлерюгенд, и когда Ворманн последний раз приезжал в отпуск домой, то был неприятно поражен и расстроен, услышав из уст четырнадцатилетнего сына эту чушь о превосходстве арийской расы и о равенстве фюрера с Господом Богом. Нацисты украли у него сына, чтобы превратить его в змею, такую как Кэмпффер. И Ворманн ничего не мог сделать.
Так же как ничего не мог сделать и с самим Кэмпффером. Эсэсовец ему не подчинен, и, если решат расстрелять заложников, нет никакой возможности ему помешать, разве что арестовать. А этого Ворманн сделать как раз не мог. Кэмпффер прислан сюда по приказу Ставки. Его арест был бы открытым неподчинением, явным вызовом. Все прусское наследие Ворманна восставало при этой мысли. Армия — его жизнь, его дом… По крайней мере, была таковой на протяжении четверти века. И восставать против нее он не мог.
Беспомощность. Полная беспомощность — вот что чувствовал Ворманн сейчас, как и тогда, в Польше, под Познанью, полтора года назад, когда там только что прекратились бои. Он со своими людьми отдыхал на привале, когда из–за холма примерно в миле от них донеслись звуки автоматных очередей. Ворманн пошел посмотреть. И увидел. Эсэсовцы ставили перед рвом евреев — мужчин и женщин всех возрастов, детей — и расстреливали из автоматов. Затем сбрасывали тела в ров и выстраивали следующих, и так без конца. Земля была влажной от крови, воздух пропах порохом, и повсюду раздавались крики умирающих, заваленных телами, которых никто не потрудился добить.
Он ничего не мог поделать тогда. Не может и сейчас. Не может превратить эту войну в войну солдат против солдат, не может остановить существо, убивающее его людей, не может помешать Кэмпфферу уничтожить крестьян.
Ворманн тяжело рухнул на стул. К чему все это? Зачем пытаться что–то сделать? Дальше будет еще хуже. Он ведь ровесник века — века надежд и перемен. И принимает участие уже во второй войне — войне, которой не понимает.
А ведь он желал этой войны, хотел получить шанс отомстить всем этим стервятникам, которые налетели на фатерланд после той войны, задавив ее огромными репарациями и смешивая с грязью год за годом, год за годом. И он получил свой шанс, стал участником грандиозных побед Германии. Победное шествие вермахта остановить невозможно.
Почему же тогда ему так плохо? Он корил себя за то, что мечтает уйти от всего этого и оказаться в Ратенау рядом с Хельгой, за радость от сознания того, что его отец, тоже кадровый офицер, погиб в ту войну и не видит творящихся сейчас во имя его любимого фатерланда ужасов.
При всем при этом, когда все идет наперекосяк, он, Ворманн, держится за свою службу. Почему? Видимо, дело в том, сказал себе Ворманн в сотый, а может быть, и в тысячный раз, что немецкая армия, он в этом уверен, переживет нацистов. Политики приходят и уходят, а армия остается. Если он сможет продержаться, то станет свидетелем победы армии и падения Гитлера и всех его бандитов. Он свято в это верил. Ничего другого ему не оставалось.
Вопреки рассудку капитан молился, чтобы угроза Кэмпффера в отношении заложников возымела действие и трупов больше не было. Но если еще кому–то суждено умереть нынче ночью, пусть это будет… Ворманн знал, чей труп ему хотелось бы завтра обнаружить.
Замок
Вторник, 29 апреля
01 ч 18 мин
Майор Кэмпффер ворочался в своем спальном мешке и никак не мог уснуть. Он не мог забыть вызывающее поведение Ворманна. Утешало, хоть и слабо, лишь то, что сержант Остер выполнил все должным образом. Как и большинство солдат регулярной армии, он с должным почтением и страхом относился к черной форме и эмблеме в виде мертвой головы — к тому, на что его командиру, как выяснилось, было глубоко наплевать, хотя Кэмпффер был знаком с Ворманном еще задолго до создания СС.
Сержант с готовностью расквартировал оба эсэсовских взвода и даже подобрал помещение для заложников в тупиковом конце коридора задней части замка. Прекрасный выбор: коридор был прорублен прямо в горе и заканчивался четырьмя большими комнатами. Единственной дорогой к месту заключения, помимо коридора в стене, был длинный коридор, ведущий прямо во двор. Кэмпффер предполагал, что прежде эти помещения использовались под склад, поскольку вентиляция там была слабой, а камины отсутствовали вовсе. Сержант проследил за тем, чтобы по всей длине обоих коридоров развесили лампы. Теперь никто не мог приблизиться незамеченным к часовым из спецкоманды, стоящим на посту попарно.
