Меня гонит вперёд лишь одна безумная решимость. Если начала, должна довести дело до конца. Даже если окажется, что всё зря, и я окончательно опозорила себя, как бесстыдная девица, на которой не то, что жениться – по одной стороне дороги уважающий себя джентльмен не пройдёт.
С отчаянием идущего на смерть я продолжаю сражаться с крючками на своём платье.
И наконец, сначала с одного плеча, потом с другого, облако розовой ткани стекает к моим ногам. Слышу длинный-длинный выдох. Судорожно прячусь за волосами, обхватываю себя руками… и делаю шаг вперёд, переступаю платье. Всё тело бьёт дрожь, словно я подстреленная лань, у которой из сердца торчит обломок стрелы. А охотник так близко – и его рука, которая нанесла тебе смертельную рану, вот-вот оборвёт твои мучения. Возможно, навсегда.
Моя кожа будто светится в полумраке. Босым ногам холодно, я поджимаю пальцы…
И вот на этом точно всё.
Если какая-то решимость у меня и была, то вся утекла в трубу. Даже глаз поднять нет сил.
Так и торчу на самом видном месте, как памятник. Собственной дурости, наверное, потому что минута утекает за минутой – а ничего не происходит.
И я вдруг с отчётливой горечью всё понимаю.
- Прости, - бормочу сбивчиво, бросаюсь поднимать платье и как давший стрекоча заяц оборачиваюсь к двери, чтобы бежать. Бежать, бежать, бежать… не важно куда. Лишь бы подальше. И стереть себе память, желательно, чтобы забыть весь этот позор.
Как я пришла в комнату к мужчине, который меня не захотел.
- А ну, стой!
Меня догоняют у самого порога. Хватают в охапку и тянут куда-то назад. Я сопротивляюсь бешено – отбиваюсь руками и ногами, кажется, даже пытаюсь кусаться.
Но меня всё же скручивают в белый кокон, обернув как следует простынёй, спеленав по рукам и ногам, как младенца.
Тяжело дыша, в бессильном бешенстве вскидываю взгляд.
Натыкаюсь на два чёрных провала, две кипящие тёмным огнём бездны.
- Тебе кто-то разрешал уходить?
- Пуст-ти… - цежу зло сквозь зубы.
- Если отпущу, ты же убежишь так далеко, что я тебя никогда больше не найду. Так ведь? – мрачно спрашивает Ричард. Ну почему он такой высокий? Сейчас, босиком, без каблуков, это ощущается ещё острее, ещё обиднее. И слишком, слишком сильный. Не могу даже дёрнуться.
- Да какое тебе дело… - мой голос срывается в шёпот, а потом и вовсе пропадает. Комок в горле не даёт сказать и слова. Я самым позорным образом шмыгаю носом.
И ведь что самое обидное, он совсем рядом, а я по-прежнему не могу даже дотронуться. Потому что он меня как ребёнка маленького замотал, в пелёнки… Зажмуриваюсь назло, чтобы вообще ничего не видеть – и не нужны мне эти потрясающие плечи, и руки его не нужны, и вообще…
Когда пальцами осторожно вытирает мне ресницы, я как раз уже решаю его возненавидеть.
Когда обхватывает ладонью мне затылок и вжимает лицо себе в грудь, решимость крепнет. Она ходит ходуном от глубокого мучительного вздоха.
- Ну куда же ты всё время так торопишься, Лягушонок… Видела б себя со стороны! Глазёнки как две плошки, трясёшься вся как заячий хвост… Ну вот и что мне с тобой такой делать прикажешь?
Я хотела ляпнуть – «у Орвика спроси, что он там с Шианкой делает», но вовремя прикусила язык. Не хотелось бы, чтоб мне за дерзость оторвали голову. У меня смутное чувство, что я и так себя сегодня веду как безголовая.
Поэтому молчу.
Пусть сам чего-нибудь придумает.
В конце концов, я что ли виновата, что он вторгся когда-то пять лет назад в мой маленький привычный мир и перевернул его с ног на голову? Я этого не ждала, я этого не просила. Я что ли виновата, что так темны вечера под сиренью? Я что ли виновата, что его кожа так одуряюще пахнет…
- Пусти. Я пойду, - твержу упрямо.
А потом взвизгиваю, когда мои ноги отрываются от пола.
- Ну уж нет, коза! Раз пришла, останешься. Мне теперь покоя не будет, если выпущу тебя из виду. Так что спишь сегодня со мной, в моей постели. Только спишь, - с нажимом повторяет Ричард.
И я в полном обалдении понимаю, что меня тащат на руках в направлении кровати. Только почему-то место, куда я так стремилась попасть, теперь наполняет меня практически священным трепетом. Хочется как-то упросить вернуть меня обратно в мою комнату, пока не поздно, но ведь этот тиран, пожалуй, останется глух к моим мольбам, так что зачем лишний раз позориться?
Крепко-крепко зажмуриваюсь. Ощущение парения. А ещё – горячо-горячо там, где меня совершенно бесцеремонно хватают его руки. Даже через простыню это оказываются как на зло, самые неподходящие места.
Меня как куль с мукой сгружают на кровать. А потом бедные доски скрипят под двойной тяжестью. Немного возни… и в совершенной уже панике ощущаю, как здоровенное, горячее и… полностью обнажённое тело прижимается ко мне сзади. Граф нимало не смущаясь обхватывает свёрток со мной здоровенными ручищами, поудобнее прижимает к себе и утыкается лицом мне в волосы.
- М-м-м-м… вот теперь хорошо. Вот теперь я спокоен, и можно наконец-то нормально уснуть. А то, честно говоря, Лягушонок, когда ты не рядом, у меня сердце не на месте.
А мне зато теперь ни вдохнуть, ни выдохнуть.
