– Этот человек — Жак, — резко ответила служанка. — Но с условием: одно за другое.
Вновь наступило долгое молчание, во время которого на лице графини поочередно отразились все боровшиеся в ней чувства. Наконец она наклонилась к уху Мари Будон и прошептала дрожащим голосом:
– Пойди и поговори с ним.
– Я могу сказать все, что захочу?
– Все, — ответила графиня.
Потом, отпустив служанку, она вернулась в гостиную. Когда графиня заняла свое место за карточным столом между аббатами Карталем и Друэ, лицо ее, недавно столь суровое, пылавшее огнем низменных страстей, вновь приняло выражение кроткого благодушия, по которому о ней и судили в свете. Выражение это становилось еще более постным и благочестивым в присутствии духовных лиц или набожных особ. Прерванную партию продолжили, но, несмотря на свою энергичную натуру, графиня де Шамбла, сильно взволнованная принятым ею решением и мрачными картинами, встававшими перед ее бурным воображением, не могла преодолеть своего волнения и часто допускала промахи в игре. Она сама заметила это и, играя роль набожной лицемерки, нашла способ извлечь пользу из того, что могло бы бросить хоть малейшую тень на ее безупречную репутацию.
– Извините, господин аббат, — сказала она своему партнеру, — но я должна признаться, что теперь совсем не думаю об игре.
– Откровенно говоря, — ответил аббат Карталь, — я приметил, что ваше сиятельство заняты своими мыслями.
– Да, господин аббат, я занята одной мыслью, или, лучше сказать, угрызениями совести, которые преследуют меня с самого утра.
– Угрызениями совести? Не может быть, графиня! — воскликнул аббат Карталь с сомнением, очень лестным для графини.
– Да, господин аббат, именно так, — продолжала графиня. — Проезжая сегодня утром мимо богадельни, я приметила бедную женщину, очень плохо одетую, и тогда мне стало стыдно, что я одета в шелка и бархат, между тем как эта согбенная от старости несчастная мерзнет на холодном ветру. Я думала об этом целый день и нашла только одно средство успокоить свою совесть — попросить вас как попечителя этой богадельни принять для этих несчастных пятьсот франков, которые я наверняка истратила бы на пустяки, на какие-нибудь наряды, и которые там будут употреблены более достойным образом.
Сначала оба аббата приняли эти слова с восторженным молчанием, потом начали восхвалять благотворительность и набожность графини де Шамбла, которая прекратила их восторженные речи, объявив, что она и слышать не хочет о таком пустяке. После этого все снова принялись за игру, которая уже не прерывалась до десяти часов. Ровно в десять, по неизменному обычаю, аббаты встали и простились с дамами.
– Извините, — обратилась графиня к аббату Карталю, — я должна пятьсот франков для больницы, и именно здесь уместны слова: «Кто платит свои долги, тот становится богаче».
– Что же вам беспокоиться, графиня, — ответил аббат, — будет время и завтра.
– Нет, — сказала графиня с улыбкой, исполненной доброты. — Помощь старикам нужно оказать как можно скорее, они ведь так бедны! Притом, признаться, я не заснула бы, если бы вы ушли без этих денег, следовательно, я из чистого эгоизма желаю отдать их вам именно сегодня.
Тотчас встав, она открыла свое бюро, вынула оттуда билет в пятьсот франков и отдала его аббату Карталю. Оба аббата ушли, проникнутые умилением. Услышав, как заперли дверь на улицу, графиня подбежала к окну и прислушалась. Стояла вечерняя тишина, и она смогла уловить несколько фраз, которыми обменялись священники.
– Какая небесная душа!
– Какая щедрая благотворительность!
– Какая набожность! Какая живая вера!
– Ах, это благородная и праведная женщина!
Они все дальше уходили от дома, поэтому и графиня не слышала ничего, кроме смутного говора.
– Хорошо! — прошептала она. — Вот пятьсот франков, очень выгодно помещенных.
Оба аббата с трудом узнали бы ее, когда она произносила эти слова: ее лицо вдруг совершенно преобразилось, и они напрасно пытались бы найти в нем хоть малейший след той кротости, которая всегда так глубоко трогала аббатов и набожных особ. Мари Будон в это время сидела в комнате Жака Бессона, исполняя свое трудное поручение. Он лежал, еще не вполне поправившись после оспы, обезобразившей его лицо. Это был человек лет тридцати пяти, среднего роста и крепкого телосложения, с лицом серьезным, холодно-решительным, с довольно правильными чертами, несмотря на следы оспы, от которой распухли его губы. Волосы и глаза у него были черные, взгляд прямой, спокойный и рассудительный. Его бледное, исхудалое лицо просияло, когда вошла горничная.
– Спасибо, Мари, что пришли, — сказал он. — Как любезно с вашей стороны навестить больного, не боясь заразиться самой. Как здоровье дам? — тотчас добавил он, но уже другим тоном.
Мари Будон села возле кровати и, глядя прямо ему в глаза, сказала:
– Дамы прислали меня узнать о вашем здоровье.
– О, как они добры! — воскликнул Жак. Его бледное лицо покраснело от удовольствия.
– Их доброта этим не ограничится, — продолжала служанка.
– Чего же более я могу желать? — спросил больной.
– Я вам скажу, хотя вы это знаете лучше меня.