Немного замявшись, Маргарита хотела было ответить, когда толпа, собравшаяся у здания суда, медленно расступилась, чтобы пропустить трех человек. Это были Жак Бессон и два жандарма. Со связанными за спиной руками, страшно бледный, осужденный шел между двумя жандармами, мрачно наклонив голову.
Клодина все поняла после одного-единственного взгляда — быстрого, ясного, ослепительного, как молния. Она увидела бледного связанного Жака, бесстрастных жандармов, безмолвную и неподвижную толпу. На лице сына она прочла смертный приговор. Тогда ее руки потянулись к Жаку, рот страшно искривился, она хотела вскрикнуть, но не могла; она лишь бессильно взмахнула руками, глаза ее закатились, и она упала наземь. Человек двадцать бросились ей помогать, что вызвало сильный переполох. Жак повернул голову в ту сторону.
– Что там такое? — спросил он жандарма.
– Ничего, — ответил тот, что видел, как упала Клодина, — какой-то бедной старухе сделалось дурно.
– Бедной старухе! — прошептал Жак, подумав о своей матери, будучи уверен, что она в Шамбла.
Пока его вели в тюрьму, Маргарита распорядилась, чтобы Клодину перенесли в ту же гостиницу, где остановилась она сама. Графини де Шамбла присутствовали при этой сцене, и их объял вполне понятный ужас. Маргарита Морен, когда ее стали расспрашивать, сказала, кто эта бедная женщина, которой все так сочувствовали, и обе дамы опасались, как бы это сочувствие не сделалось для них смертельно опасным, если народ их узнает. Однако, несмотря на эту опасность, графиня оставалась в толпе, которая в приступе негодования и гнева могла растерзать их обеих на куски. Дочь, в свою очередь, умоляла ее поскорей вернуться в гостиницу.
– Возвращайся одна, Теодора, — сказала ей графиня, — а у меня есть дело.
– Куда хотите вы идти, матушка? — с испугом спросила госпожа Марселанж.
– В ту гостиницу, куда перенесли Клодину.
– Как! Вы хотите…
– Видеть ее и поговорить с ней.
– Это безумие, матушка. Одно слово этой женщины может заставить народ убить вас.
– Я должна поговорить с ней, Теодора; вернись в гостиницу и не поднимай вуали.
Пять минут спустя графиня входила в ту гостиницу, где остановилась Маргарита Морен, и велела провести себя в комнату Клодины Бессон. Она увидела старуху на пороге: бледную, но настроенную твердо и решительно. Графиня подняла вуаль. Клодина, узнав ее, вскрикнула, и в этом крике было столько же удивления, сколько и гнева.
– Вы куда-то собрались, Клодина? — спросила ее графиня.
– Это правда, — глухо ответила Клодина.
– Куда вы хотите идти?
– К прокурору.
– Зачем?
– Сказать ему всю правду о преступлении в Шамбла и в подтверждение моих слов отдать ему бумаги, которые у меня с собой.
– И в чем же эта правда?
– Я назову настоящих преступниц, вас и госпожу Марселанж.
– Вот это-то я и угадала, именно этого я и не должна допустить, — холодно сказала графиня.
– Не допустить… попробуйте-ка!
– Это мы увидим. Пойдемте в комнату, здесь нельзя говорить.
Клодина повиновалась.
– Всякое объяснение бесполезно, — сказала она. — Вспомните, что я вам однажды сказала: горе вам, если Жак будет осужден! На площади Мартурэ падут три головы.
– Помню, но разве вы не знаете, что после этого можно подать на кассацию? Тогда дело будет передано в другой суд, и там благодаря неимоверным усилиям, которые мы предпримем, и огромным средствам, которые мы пустим в ход, оправдание станет куда более вероятным, чем осуждение.
Клодина бросила недоверчивый взгляд на графиню, потом после недолгого молчания пробормотала:
– Приговор… подать на кассацию… Да, я об этом слышала.
Она продолжала громко, стараясь прочесть в глазах графини ее истинные намерения:
– Кто мне даст гарантию, что вы не заманиваете меня в ловушку, чтобы я не смогла донести на вас?
Графиня не пошевелилась; двойное притворство — знатной дамы и ханжи — уже давно приучило ее превращать лицо в непроницаемую маску.
– Нужно ли повторять вам, — сказала она Клодине, — что я так же, как и вы, заинтересована в оправдании Жака? Разве вы не знаете этого лучше других?
– Это правда, — прошептала Клодина.
– Приговор будет кассирован, я надеюсь на это, — продолжала графиня. — Но в противном случае я решусь пожертвовать даже половиной своего состояния для того, чтобы подкупить тюремщика и дать возможность Жаку бежать.
Когда Клодина устремила на нее тревожный взгляд, графиня прибавила:
– Повторяю еще раз, что мои интересы служат лучшей гарантией искренности моих обещаний. Брошенный нами, Жак, доведенный до отчаяния, может рассказать все, а если это сделает не он, то все расскажете вы. Следовательно, спасти его — значит спасти себя, а что значит половина моего состояния, когда речь идет обо мне и о моей дочери? Клодина, я вас убедила, или вы по-прежнему хотите донести на нас?