– Садитесь, — повторила графиня, подвигая ей кресло. Потом, обратившись к служанке, сказала: — Мари, оставь нас.
Когда Мари Будон хотела выйти, старуха медленно повернулась к ней и спросила:
– Зачем? Разве она чего-то не знает? Пусть остается.
Обратившись к графине, она продолжала:
– Теперь я вам скажу, зачем я пришла.
Но вместо того, чтобы говорить, она, повесив голову, задумалась. Легкий шум прервал ее раздумья. Взглянув на графиню и на Теодору, она сказала, очевидно отвечая собственным мыслям:
– Да, я понимаю, две знатные дамы, гордые, надменные, а унизились до дел с бывшим свинопасом в их поместье! Было от чего вскружиться голове несчастного! Решили околдовать его во что бы то ни стало. Во что бы то ни стало — вот настоящее слово, потому что одна из этих гордых госпож, младшая, не отступила бы ни перед какой жертвой… Бедный Жак! Он вообразил, будто он любим!.. Любим! Кем? Госпожой Шамбла! Как ему было не сойти с ума! Он верил этому взгляду, который кружил ему сердце и голову, он не видел того, что лежало в глубине. А там была кровь, кровь повсюду, кровь в Шамбла и кровь в Пюи. Там ружейный выстрел, а здесь — эшафот!..
При этих последних словах дрожь пробежал по телу старухи, потом она несколько минут оставалась как бы в оцепенении; наконец она выпрямилась и, протянув руку к графине и ее дочери, прошептала в сильном волнении:
– Эшафот! Ах! Молитесь Богу, чтобы он не воздвигся, потому что Жак взойдет на него не один, клянусь вам его головой и головами его семи братьев!
После этой клятвы наступила мертвая тишина. Графини де Шамбла помертвели от ужаса. Они понимали, что из всех опасностей, угрожавших им до сих пор, эта являлась самой страшной и избежать ее было труднее всего. Через минуту Клодина Бессон продолжила:
– Вы хотели смерти господина Марселанжа, зачем? Я не знаю и не желаю знать, но для чего вы выбрали Жака, чтобы сделать из него убийцу?
– Но Жак не виновен в этом преступлении, — сказала наконец графиня, — как и мы не виновны в каком-то в странном обольщении, о котором вы говорили…
– А! Вы думаете, что всех одурачили и спрятали сор под коврик? Пройдите-ка по городу, и вы увидите, как теперь все относятся к госпожам Шамбла и как с ними поступят.
– Хотелось бы мне увидеть, — вскрикнула с негодованием графиня, — как они осмелятся выказать свое неуважение к нам!
Клодина Бессон презрительно взглянула на графиню, а потом проговорила:
– Послушайте, сударыня, вы отняли у меня сына и погубили его. Вы должны спасти его и возвратить мне. Я и его братья будем помогать вам всеми силами, но если Жака осудят и казнят, я предупреждаю вас, что через час вы и ваша дочь будете арестованы. У меня есть доказательства, которые позволят обеих вас приговорить к смерти.
– Но…
Клодина Бессон не дала графине договорить.
– На площади Мартурэ отрубят или три головы, или не отрубят ни одной — вот вам мое последнее слово.
Дамы побледнели от испуга. Они понимали, что никакие уговоры не смогут поколебать эту железную волю, эту холодную и неумолимую решимость. Графиня, однако, успела справиться с собой и, подойдя к матери Жака, сказала ей:
– Клодина Бессон, опомнитесь и не дайте одолеть себя мыслям, навеянным вашим огромным горем. Клянусь вам, что Жак невиновен, и вы, его мать, знаете это лучше всех остальных. Однако, несмотря на это, его могут осудить. Суд иногда совершает такие прискорбные ошибки, и если это случится, должны ли мы отвечать за это? Если Жака осудят, а он не произнесет ни слова против нас, не явится ли это самым убедительным доказательством нашей полной невиновности в этом деле?
– Жак виновен, он убил господина Марселанжа, который мешал вам и вашей дочери. Вы внушили ему мысль об убийстве, и вы вложили оружие в его руки. Как бы то ни было, он виновен. Но, как вы говорите, если он умрет, ничего не сказав против вас, значит, ему нечего сказать. Это не так. Нет, графиня, Жак ничего не скажет, потому что он человек с сердцем, неспособный изменить той… Вы понимаете меня, — сказала она, пристально смотря на госпожу Марселанж. — Он не скажет ни слова. Вот как вы думали, когда вам в голову пришла мысль об убийстве, и поэтому вы выбрали именно Жака. Но если он промолчит, то я расскажу все. Я расскажу и докажу… Словом, повторяю вам: три головы или ни одной, так оно и будет, — отрезала Клодина.
Снова наступило долгое молчание, нарушаемое лишь громким частым дыханием четырех женщин, бледных и сильно взволнованных.
– Вот что я хотела вам сказать, — продолжала Клодина Бессон, обращаясь к графине. — Но я пришла не только за этим.
– Чего вы хотите? Говорите, — поспешно отвечала графиня. — И если это зависит от меня…
– Да, это зависит от вас.
– Так говорите же.
– С тех пор, как несчастный сидит в тюрьме, вы хоть раз спросили себя, не нужно ли ему чего-нибудь? Вспомнили ли вы, что он еще очень слаб и очень болен?
Смущение обеих дам стало ответом на этот неожиданный вопрос.
