– Нет, я не могу в это поверить! Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется невозможным, чтобы госпожа Марселанж сделалась женою крестьянина, человека… который пас свиней в ее поместье!
– А если бы вам сказали, что госпожа Теодора любит вас?
– Я ответил бы вам, что это невозможно.
– А если бы вам представили доказательства?
– Я не поверил бы никаким доказательствам.
– Даже если бы…
Мари Будон наклонилась к больному и шепнула ему на ухо окончание фразы. Несмотря на свою слабость, Жак вскочил. Кровь прилила к его лицу с такой силой, что служанка испугалась.
– Жак!.. — воскликнула она.
– Ничего, — перебил тот, — это удивление, волнение… я был так далеко от… Нет-нет, вы ошибаетесь.
– А если я не ошибаюсь? — возразила Мари Будон, устремив на Жака вопросительный взгляд. — Если… если сегодня же вечером, меньше чем через час…
– О! Тогда… Мари, будь я при смерти, я пошел бы в Шамбла, если бы даже мне пришлось для этого умереть, клянусь вам…
– Довольно, — сказала служанка.
Она встала, бросила на больного такой взгляд, от которого тот задрожал, потом вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой, и медленно спустилась по лестнице. Мари Будон направилась в комнату графини ла Рош-Негли, где, несмотря на поздний час, находились мать и дочь.
На соборной колокольне пробило одиннадцать часов, а дамы каждый вечер расходились по своим спальням в десять вечера, самое позднее — в четверть одиннадцатого. Сидя в нескольких шагах друг от друга, неподвижные как статуи, они после ухода аббатов не обмолвились ни единым словом. Когда открылась дверь, они сразу повернулись к ней. Графиня сгорала от нетерпения, на щеках ее пылал румянец, а глаза горели решительностью. Госпожа Марселанж сидела бледная, с несколько безумным взором, руки ее дрожали. Мари Будон вошла и заперла за собой дверь. Последовал долгий разговор. Три женщины говорили тихо, почти шепотом, словно боялись собственных слов. Потом Мари Будон вышла и вернулась в свою комнату. Пять минут спустя госпожа Марселанж оставила графиню одну; через несколько минут в доме погасли все огни.
На другой день, 30 августа, в полдень Жером Пюжен, сосед графинь де Шамбла, разговаривал у дверей со своей женой и Пьером Бори, портным. Вдруг они увидели, как из дома графинь де Шамбла вышел бледный, изнуренный человек и стал медленно прохаживаться по солнечной стороне улицы, с трудом переставляя ноги.
– Здравствуйте, господин Жак, — приветствовал его Жером Пюжен. — Что и говорить, болезнь вас порядком потрепала.
– До такой степени, — отозвался Жак, — что у меня от оспы кожа сошла с ног, и при каждом шаге мне кажется, что я хожу по горячим углям.
– Так вы послезавтра, первого сентября, не будете открывать охоту?
– Зайцы и куропатки могут спать спокойно, — ответил Жак Бессон. — Пройдет целый месяц, прежде чем я смогу отправиться в деревню. Мне даже сюда было трудно выйти погулять на солнце, и если бы доктор не велел…
– Жаль, близ Шамбла много дичи, а вы так хорошо стреляете.
– О! — сказал Жак. — Отсюда до Шамбла больше трех миль, если бы мне посулили золотые горы, я бы и полпути дотуда не одолел.
Потом, поклонившись супругам Пюжен, Жак опять стал прохаживаться на солнце, ковыляя вдоль домов и часто останавливаясь как бы от истощения после нескольких шагов.
– Что это за человек? — спросил Пьер Бори Жерома Пюжена.
– Жак Бессон, доверенное лицо графинь де Шамбла.
– Мне не нравится его физиономия, — сказала Виктория Пюжен.
– Ба! Возможно, он все-таки хороший человек.
– Как бы то ни было, — прибавил портной, — мне не хотелось бы встретить его в лесу.
– Во всяком случае, — возразил Пюжен, — его нечего опасаться в таком положении.
– Ты так думаешь? — удивилась его жена. — А я сейчас повнимательней посмотрела на него и побилась бы о заклад, что он не так уж и болен.
– А зачем ему притворяться?
– Кто знает? Может быть, для того, чтобы за ним ухаживали эти дамы, которые окружили его заботой и вниманием, ни дать ни взять как брата.
– Пустое! Бабьи сплетни! — сказал Жером Пюжен.
– Да неужели? А прогулки в саду Шамбла, где все видели, как Жак Бессон вел под руку обеих дам, как он разговаривал шепотом с госпожой Марселанж, между тем как графиня уходила на двести шагов вперед? Это что, тоже сплетни?
– Пойдемте в дом, — вдруг засуетился Жером Пюжен. — Неблагоразумно разговаривать о подобных вещах на улице: графини де Шамбла очень могущественны и… словом, я предпочел бы иметь дело с десятью Жаками Бессонами, чем с одной графиней ла Рош-Негли.
В восемь часов вечера, когда уже стемнело, какой-то человек проскользнул как тень мимо домов, остановился у особняка графини де Шамбла и постучал в дверь два раза, но так тихо, что казалось, что стук едва смогут услышать изнутри. Однако дверь тотчас же бесшумно отворилась, и тень проскользнула в переднюю. Этой тенью был Арзак. Закрыв за ним дверь, Мари Будон провела его в маленькую гостиную, где обычно сидели дамы.
