– Что с тобой, Арно? Нервишки пошаливают? Я хотел показать тебе аркебуз! – Гай перестал целиться и перехватил оружие за длинное дуло.
– Арке…
– Аркебуз – это нечто среднее между арбалетом и ружьем. Видишь, у него есть ствол? И бьет он не болтами, а свинцовыми пулями. Хорошая охотничья игрушка. Лет сто пятьдесят назад мне подарили его в Австрии. Я подумал, что он идеально подходит для того, чтобы зарядить его одной вещью. Подставь ладонь, Арно!
Секретарь повиновался. На ладонь ему выкатился мутно-прозрачный, в мелких трещинках слиток. Сквозь оплавленные стенки проступало нечто живое. Арно различил искрами тлеющие глаза. Пальцы его задрожали, едва не выпустив камень.
– Личинка эльба? – спросил он испуганно.
– Взрослый эльб-карлик. Я нашел его в запекшейся слизи, брызнувшей однажды из
– В кого они должны выстрелить?
– Догадайся сам, Арно! В того единственного, кто способен указать
Тонкий момент, связанный с художниками, писателями, поэтами, вообще с талантами, состоит вот в чем. Рядом с участками гениальности у них нередко залегают участки наивности. Например, вы читаете хорошего прозаика и поражены верностью, точностью и величием его мысли. Но тут рядом вдруг явная какая-то шиза. И вы понимаете, что с участка величия вы перескочили на участок наивности. А дальше опять идет участок гениальности. Главное – уметь правильно фильтровать.
Той же ночью, когда Арно получил от Гая аркебуз, Долбушин бродил по пустым комнатам своей огромной квартиры, постукивая ручкой зонта по стенам. Электричества не зажигал. Ему хватало и того света, что отбрасывал соседствующий с его домом огромный светящийся корпус. Выгнутый, с вертолетной площадкой на крыше, корпус напоминал плывущую по городу огромную рыбу. Каждое освещенное окно – отдельная рыбья чешуйка. В каждой чешуйке – своя история, свой сюжет. Если приглядеться, можно различить, как за окнами ходят люди, мерцают телевизионные панели. Когда-то давно Долбушин завел себе телескоп, чтобы наблюдать за чужими жизнями. Никто бы не поверил: преуспевающий человек, владелец заводов, газет, пароходов – и вдруг жадно смотрит на жизнь мелких и средних клерков, обремененных семьями и кредитами.
Больше всего Долбушину нравилось следить за тремя крайними окнами на десятом этаже. Две комнаты и кухня – как три отдельные сцены. Там жила семья, представлявшаяся главе форта идеальной. Жена, симпатичная, с длинными волнистыми волосами, вечно что-то готовила, изредка бросая взгляд в телевизор. Детей у них было двое: девочка лет тринадцати и мальчик-дошкольник. Муж, длиннорукий, худой, работал где-то в офисе. Домой приходил поздно. Семья выходила встречать его в коридор. Жена обнимала. Девочка издали махала отцу рукой, мальчик подбегал и, прыгая вокруг, заглядывал в руки, чтобы узнать, не купили ли ему что-нибудь.
«Вот она, моя судьба! Если б не было в моей жизни ШНыра, если б я не слился с закладкой, если б жена не умерла… Я бы доучился, работал… Не достиг бы, конечно, теперешнего положения, но как-нибудь бы устроился», – думал Долбушин.
Правда, восхищался глава форта недолго и смотреть в телескоп бросил, когда однажды увидел, как семья его мечты ссорится. Дети убежали в другую комнату и изредка выглядывали из нее, проверяя, не миновала ли гроза. Женщина металась, открывала и закрывала шкафы, что-то кричала, плакала. Ее муж стоял растерянный, не совсем, видно, понимающий, в чем он виноват, а потом, вспылив, шваркнул об пол чемодан…
