Робость и некоторую отчужденность внушала мне его полная, отрешенная неподвижность. Внутренняя сосредоточенность, характерная для индийской и даосистской медитации, генерировала мощный энергетический поток, ощутимый даже на расстоянии.
Я тихо свернулась калачиком на диване, стараясь не потревожить Мудзу, Солнечный свет, просочившийся в комнату сквозь венецианские ставни, окрасил мебель и все бесчисленные безделушки — крохотные персики и фигурки женщин — в теплые тона. Как в волшебном сне…
Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я очнулась от сладкой дремоты, Мудзу по-прежнему сидел все в той же неподвижной позе, как каменное изваяние. Он существовал вне времени. Был здесь, со мной — и в то же время где-то далеко.
Я умиротворенно потянулась. С тех пор как я ступила на порог этой квартиры, меня не покидало ощущение, что отныне я в безопасности. Я согрелась и телом, и душой. Словно провела здесь не одну ночь, а прожила несколько десятков лет.
Наконец Мудзу встал с подушки и, улыбаясь, подошел ко мне:
— Ты не замерзла?
Он поцеловал меня в губы и стал энергично растирать ладонью мое озябшее, все еще обнаженное тело.
— Я принесу тебе банный халат, — сказал Мудзу и сделал шаг по направлению к ванной комнате.
Но я схватила его за руку и удержала:
— Не стоит… — Я зарделась от смущения, но все-таки притянула его за шею и поцеловала долгим и нежным поцелуем. — Мне бы хотелось… — Я запнулась и робко дотронулась до его живота, потом рука скользнула ниже…
Он сдержанно застонал и опрокинул меня на диван.
На этот раз никакой прелюдии: губы и руки остались без работы. В три прыжка Мудзу преодолел расстояние до ванной комнаты и тут же вернулся с презервативом. И спустя какое-то мгновение все мое тело содрогалось от его размеренных и мощных движений.
Испытав оргазм, я подумала: «Для него нет ничего невозможного».
Он тоже кончил, но без семяизвержения.
Вечером того же дня Мудзу улетел в Доминиканскую Республику. Нам предстояла трехнедельная разлука. Мне этот срок уже казался вечностью.
Течение времени бесконечно, как река.
Самый трудный возраст — от десяти до семидесяти.
Третьего января в стылом воздухе Нью-Йорка не звучали ни соловьиные трели, ни меланхоличный джаз. Мудзу не было… рядом, и веселой вечеринки по поводу моего дня рождения тоже не было. Лишь порывы пронзительного холодного ветра с Ист-Ривер и с Гудзона. Я продрогла и покрылась «гусиной кожей».
Двадцать девять — нелепый возраст. Непонятно, то ли ты все еще юная девушка, то ли зрелая женщина. У старой мини-юбки, которую все реже достаешь из шкафа, обиженный и уязвленно-горделивый вид — грустит по безвозвратно уходящей юности. И хотя в двадцать девять ты искушеннее в любви, чем в девятнадцать, не покидают смутные сомнения: так счастлива ты или нет?
В этом возрасте у моей матери подрастала восьмилетняя дочь. У ног двадцатитрехлетней Мэрилин Монро были все мужчины мира. В этом возрасте одна из самых почитаемых азиатских богинь Гуаньинь{22} из принцессы добровольно превратилась в затворницу, предалась медитации и обрела бессмертие в Обители Будды, в месте слияния небес и моря, на острове Путо.
А я в двадцать девять покинула родину и отправилась на чужбину. Что ж, в Нью-Йорке оказалось неплохо, особенно рядом с Мудзу.
Его звонок застал меня в постели:
— Привет и с днем рождения! Пожалуйста, подожди секундочку и послушай!
Я рассмеялась, но он шикнул на меня, и я замолчала. Я прижала телефонную трубку к уху и услышала какой-то мелодичный звук, отдаленно напоминающий пение птиц.
— Это что, птица? — спросила я.
— Нравится? — ответил он вопросом на вопрос.
— Да, я даже как будто чувствую запахи тропического леса. А что это за птица?
— Это вовсе не птица, а лягушка. Этот вид обитает только здесь. Местные зовут таких лягушек «коки», — и он довольно засмеялся.
— Ничего себе, поющие лягушки! Привези мне одну! — я тоже смеялась, от счастья.
— Я привезу тебе подарок, но не «коки», — пообещал он.
Считается, что японцы любят делать подарки. Не худший из недостатков, с моей точки зрения.
Я включила компьютер и прочла несколько писем — друзья поздравляли меня с днем рождения. Дорогуша Сиэр писала, что выслала мне белую коротенькую ночную рубашку из натурального шелка, на которой черной акриловой краской нарисовала огромный бутон лотоса.
