В крайнем изумлении я чуть не выронила тост:
— Что ты хочешь этим сказать?
Мудзу отпил глоток чая и ответил:
— Наверное, у тебя это получилось непреднамеренно, но ты только что безо всяких оснований повела себя крайне высокомерно.
Я чуть не поперхнулась:
— Не имею не малейшего представления, о чем ты! — голос у меня дрожал, а руки сами собой сжались в кулаки — иначе я бы схватила какой-нибудь предмет из находившихся поблизости и швырнула в него.
Отведя взгляд, Мудзу отрезал кусок бекона и положил мне на тарелку:
— Я просто стараюсь быть с тобой честным. Я уже довольно давно замечаю это за тобой, и, по-моему, лучше обсудить это откровенно. Если я слишком категоричен, извини.
Я положила салфетку на стол, встала и ушла в номер.
Ополоснув лицо холодной водой, пристально посмотрела на себя в зеркало. Что-то оборвалось у меня внутри, что-то рухнуло. Конечно, не с такими трагическими последствиями, как аргентинская экономика. Впервые с момента нашего знакомства Мудзу так безапелляционно и бестактно критиковал меня, да еще так неудачно выбрав место и время. Больнее всего меня ранило, что он, оказывается, уже давно испытывал такие чувства. Я снова и снова проигрывала перед зеркалом всю сцену — как официант приходит, как я улыбаюсь ему и даю на чай. И хоть убей, не могла понять, что сделала не так и почему Мудзу был так суров со мной!
И как ужасно прозвучало это его «извини»! Я слышать не могла этого слова. Каждый раз, извиняясь, он словно указывал мне на непреодолимую дистанцию между нами. На самом деле он не просил прощения, не признавал, что не прав, а лишь извинялся за то, каким образом указал мне на мой неподобающий поступок. Надо признать: он вел себя практически безупречно, однако сегодня разве не проявил он высокомерия по отношению ко мне? Женщине можно сказать: «Ты меня недостаточно сильно любишь». Но нельзя обвинять ее в том, что она безосновательно и легкомысленно третирует других людей. Только боги имеют право вещать таким тоном. Я пришла в отчаяние. Я негодовала.
Может быть, зря я всегда смотрела на него, как на высшее существо, способное помочь мне обрести духовную зрелость? Честность Мудзу, которой я всегда восхищалась, оказывается, имела обратную сторону: он мог быть жестоким.
Я переоделась и спустилась в кафе. Мудзу оставался на лужайке: ждал учителя испанского языка, которого порекомендовали ему аргентинские друзья.
На протяжении всего утреннего интервью с журналистами я мучилась от головной боли, часто забывая заданные вопросы и отвечая невпопад.
После обеда у меня было три часа свободного времени: на вечер была назначена лекция перед трехтысячной аудиторией на Международной книжной ярмарке, проходившей в Буэнос-Айресе.
Пытаясь сгладить неловкость от утренней размолвки, Мудзу нанял автомобиль, чтобы отвезти меня на обед в какой-то особенный ресторан в гавани.
К сожалению, водитель плохо знал дорогу и битый час колесил по разным улочкам и закоулкам. Он почти не говорил по-английски и был очень расстроен. Стараясь скрыть волнение, Мудзу пытался показать ему маршрут по карте, буквально на пальцах (и немногими известными ему испанскими словами) объясняя, куда нужно ехать.
Я с равнодушным видом уставилась в окно. Когда мы проезжали по трущобам, заметила нескольких маленьких оборванцев в неком подобии футбольной формы, увлеченно гонявших мяч на пустыре. Для каждого из них единственный шанс выбраться из этого нищего квартала — стать вторым Марадоной.
Мы покружили еще полчаса, но все без толку. Неожиданно я велела шоферу остановиться. Он не понял, пришлось повторить просьбу, подкрепив жестами.
Автомобиль затормозил у ресторана, неказистого и дешевого на вид, но вроде опрятного. Мимо по улице шли толпы туристов. Неподалеку на залитом ярким солнечным светом тротуаре нарядно одетая пара исполняла танго. Девушка была прелестна: безупречная фигура, длинные стройные ноги, округлые бедра, высокая грудь. Если бы она жила в Шанхае, то выступала бы в самых престижных клубах и наверняка вышла бы замуж за богача. Когда танец закончился, а ее партнер снял шляпу и пошел собирать деньги, зрителей как ветром сдуло.
Я сидела, мрачно насупившись.
Неожиданно Мудзу произнес:
— Разве ты не заметила? Ты только что нагрубила водителю?
Он говорил серьезно и одновременно озадаченно.
Я разрыдалась. Широкие поля шляпы от «Шанель» скрыли мое лицо, я была в огромных темных очках от «Армани»; на щеках остались разводы от слез, а от самоуважения — одни клочья.
Палящее летнее солнце Южного полушария немилосердно прожаривало толпу на улице, как на сковородке. И в этом пекле я тихо сидела в машине, обиженно нахохлившись и упиваясь положением жертвы. Мудзу пытался утешить меня:
— Детка, не надо плакать! Давай где-нибудь перекусим, иначе ты опоздаешь на лекцию. А об остальном поговорим позже.
Я молчала. Казалось, я, как снеговик, медленно таю от летнего зноя и вот-вот бесследно испарюсь.
Мудзу обнимал, целовал, успокаивал и утешал меня, рассыпался в извинениях, но все напрасно. В моей душе поселились страх и печаль. Любовь ускользала, и у меня не было сил удержать ее.
