– Потому и говорю, что знаю, о ком говорю! Мои зря не сдадут! Сначала подсчитают, какая прибыль с того. Мои все считают!
– То-то они счас хозяева мира, – ядовито процедил Павел. – Все дыры забили, как тараканы.
– Главное они просчитали, – то ли заплакала, то ли рассмеялась хозяйка.
– Что, баб Иза? – выдохнула Галина.
– Царство Небесное! Просчиталися…
Когда Гаврилыч собрался домой за ружьем, Павел рванулся за ним. Иза встала в проеме двери с топором.
– Пусти, баб Из, я по-пластунски сквозь черемушник проползу. Я умею. Я только гляну на него и уползу.
– Ну-ка, сядь вон туда! – приказала бабка. – Я тебя принимала! С первого дня помню тебя. И в своем доме погибнуть не дам! Недаром ты ко мне приполз… по-пластунски. Веди себя как положено… В твоем положении… Еще и поживешь с Котей своим.
Алевтина с Вассой встретили Гаврилыча у ворот.
– Нагулялся! – заурчала Васса. – Оторвался, бесстыжий, на полную катушку!
Алевтина молча и внимательно всматривалась в лицо мужа.
– Че встали? На выставку, что ль, собрались? Дуры старые. Весь Култук за домом смотрит, а они встали… Глядите, нету хозяина!
Алевтина сразу все поняла и юркнула в калитку. Пока Гаврилыч добывал из тайника ружье, Алевтина собирала снедь в охотничий рюкзак мужа. Наконец что-то дошло и до Вассы, и она зашлепала, заметалась по дому, собирая в сумку все подряд.
На раннем рассвете Иза вывела Павла с Галиною через огород по своей потайной тропе. За ручьем прощались.
– Помни старую жидовку, – скрипела Изида, суя в карман ветровки Павла пачку денег.
– Баб Иза, я вас никогда не забуду! – с сердцем сказал Павел.
– И я, – пискнула Галина.
Лицо женщины было напряженным и решительным. Она словно обрела наконец то, что безуспешно искала в жизни. Галина то и дело взглядывала на Павла, и в лицах обоих бедолаг было что-то общее, какое бывает у старых, хорошо проживших совместную жизнь супругов.
«Лучше б я не дожил до этого утра», – думал Гаврилыч, обнюхивая чужое тело внука. Они долго стояли молча, обнявшись. Солью и дымом несло от одежды этого мускулистого, грубоватого мужика, вовсе не похожего на ласкового его внучонка.
– Дед, ты только живи… Вот что! Ради Коти, обо мне не думай. Я сильный, я выберусь! Котю береги… Котю – сына… мальчика. – Исхудавшее лицо его подергивалось.
– Скажи мне, дед! За что ты воевал? За что покосили моих пацанов? Им по девятнадцать было! Я ведь верил в правду, в Родину! А ты че, только за Сталина грудь подставлял?!
– Ты это… – пытался возразить Гаврилыч. – Сталин дал… за него всегда воевать… Всегда, как за Родину! Счас бы Сталина, дак разве такое было?!
Они пошли неспешно, чуть согнувшись. На пути Галина обернулась и помахала веточкой, и Гаврилыч вновь увидел Настежку. Так она и перемежалась в его сознании – Галина, Стежка… Стежка, его Настя с детской беспечностью, улыбаясь, машет ему. Потом она взяла внука за руку и повела, повела его по тропе. Стежка увела Павла… Через минуту они скрылись в лесу… Как растаяли.
Народ правду говорит… Народ зря не скажет!
Пришла беда – отворяй ворота. Широко распахнулись караваевские воротья для несчастий. Как проводил Гаврилыч беглого внука, дак замолк на много дней. Слова сказать не мог. Дыхание прекратилось.
Так и молчали старики с утра до вечера. А как полили ранние в этом году осенние дожди, пропал Котя. Он пропал с утра в один день с Серко. Алевтина хватилась первою.
– Дед, ты Котю видал?
– А ты че, его не кормила, что ль?!
Надел старый брезентовый плащ, взял в руки вожжи. Походил по окрестному Култуку, дивясь пышным клумбам в садах и огородах хозяек. Заглянул к Батыю. Нет ни мальчонки, ни его сестер. С утра, говорит, убежали куда-то… Гаврилыч растерянно постоял под дождем. Двинулся на дальний покос, куда иногда уходил Серко. Шел тяжело, долго. Поднывало больное колено. Еще издали, на взгорье увидал свой пустой покос, мокрый и желтеющий. Вернулся, не доходя до него… На обратном пути встретил Галину. На работу в гору на серпантин добиралась сама. Лицо ее было поникшим и постаревшим.
– Вы кого-то ищите? – спросила.
– Дак парнишонку нашего не видали?
Она помотала головой и скрылась в Изиной ограде. Догнала его у самого Байкала.
– Че тебе дома не сидится… в дождь, – недовольно буркнул Гаврилыч и огляделся вокруг. Не ровен час – засмеют.
На улице же было пустынно. Да и кто их теперь знает-помнит. Это не давешние времена, когда весь Култук одной семьею жил. Сейчас народ трухой пошел. Его не склеишь. Ему сейчас все равно, кто с кем… Только и знают: кто сколько…
– Вместе искать будем, – сказала она и раскрыла над ним зонт.
– Ешо чего, – рассердился он, – убери срамоту эту.
