Он ответил: “Не делай этого! Аллах позволил мне пользоваться этими вещами все лето или всю зиму и дал мне дожить до того времени, когда я могу с ними расстаться. Я не уверен, что дождусь времени, когда они понадобятся мне снова. Возможно, я совершил грех перед Аллахом ради этих вещей или при их помощи. Я предпочитаю распродать их и употребить столько денег, сколько они действительно стоят, на все эти дела, чтобы отблагодарить Аллаха за то, что он дал мне дожить до того дня, когда я в них больше не нуждаюсь, и чтобы вымолить прощение за те грехи, которые я мог из-за них совершить. А если Аллах оставит меня в живых до времени, когда они мне снова понадобятся, то ведь они не слишком дороги и мне не трудно будет купить их, — и я обновлю мое хозяйство и порадуюсь новым вещам. Есть и еще одно преимущество в том, что я продаю дешево, а покупаю дорого, и состоит оно в том, что самые бедные торговцы, у которых я покупаю и которым я продаю, извлекают из этого выгоду, а мое состояние от этого не убавляется”.
(1, 62, 120) Кади добавил, что, по словам этого управляющего, когда ан-Нуману подавали какие-нибудь сладости или лакомства, он ел совсем немного, а остальное приказывал раздавать нищим. Ежедневно он распоряжался собирать все остатки с его стола и от трапезы его рабов на кухне и раздавать нищим у дверей его дома.
Однажды, когда ан-Нуман угощал своего друга-хашимита, подали какое-то вкусное кушанье. Хашимит еще не кончил есть, когда ан-Нуман приказал отдать кушанье нищим, и его убрали. Потом подали жирного козленка, но не успели они полакомиться им, как ан-Нуман велел унести его и отдать нищим. Потом подали чашу с миндальной халвой. Ан-Нуман очень любил это кушанье и платил по пятьдесят дирхемов, пять динаров или около того за каждую чашу в зависимости от ее размера. Только начали они есть, как ан-Нуман сказал: “Отдай это нищим!”
Хашимит ухватился за чашу и сказал: “Мой друг, вообрази, что мы с тобой нищие, и дай нам насладиться едой. Почему ты отдаешь им все, что тебе нравится? Зачем это нищим? Они могут обойтись говядиной и кашей из фиников. Пожалуйста, не отдавай им этого”.
Ан-Нуман ответил: “Так, мой друг, у меня принято”. — “Дурной обычай, — сказал тот, — мы его не потерпим! Если тебе это нужно — вели приготовить для нищих такое же блюдо, но дай и нам поесть его вдоволь или заплати им столько, сколько стоит это кушанье”.
Ан-Нуман ответил: “Я распоряжусь приготовить для них такую же еду, а что касается денег, так ведь у нищего жалкая душонка, и ему и в голову не придет приготовить такое кушанье, сколько денег ему ни дай. Он растратит их на какую-нибудь глупость — но для него она нужнее этого, к тому же он не сумеет вкусно приготовить такое кушанье. А я люблю, когда и другие лакомятся тем, чем я”. И, обратившись к рабу, он повелел ему немедленно приготовить такую же еду и раздать ее нищим. Так и сделали, а после этого, принимая почетного гостя, ан-Нуман всегда велел готовить и раздавать нищим те же кушанья, которыми угощал гостя, и приказывал убирать со стола только после того, как его гости насытились.
(8, 108, 245) Вот что сообщил мне Абу-ль-Фадль:
— Мне рассказал врач из Харрана Абу-ль-Хасан Сабит ибн Синан, что видел в семье Бохтишо бумагу, написанную рукой врача Джибрила ибн Бохтишо, которая представляла собой список даров, пожалованных ему бармекидом Яхьей ибн Халидом, его сыновьями, рабынями и детьми. В ней были подробно перечислены поместья, дома, деньги и всякое другое, и стоимость всего этого составляла семьдесят миллионов дирхемов. Они хранили эту бумагу, ибо написанное в ней вызывало удивление и внушало уважение к тому, кто ее составил.
Он сказал:
— Меня это удивило, и, уйдя от них, я рассказал об этом одному высокопоставленному багдадцу. При этом присутствовал Абу-ль-Хасан Али ибн Харун аль-Мунаджжим, и он сказал:
— А почему тебе кажется это столь удивительным? Вот какую историю рассказывал мне мой отец со слов своего отца:
— Я был, — говорил он, — при дворе аль-Мутаваккиля в день михраджана или ноуруза[63]. Халиф сидел, а ему приносили дорогие, диковинные и прекрасные подарки. В полдень ударили в барабаны, и халиф уже собирался встать, когда вошел Бохтишо — врач, сын Джибрила, сына старшего Бохтишо. Увидав его, аль-Мутаваккиль велел ему подойти поближе к трону и начал над ним подшучивать и подтрунивать, спрашивая, где его праздничный подарок. Бохтишо ответил: “Повелитель правоверных! Я христианин, я ничего не знаю об этом празднике и не знал, что в этот день полагается делать подарки”. Халиф сказал: “Ничего подобного! Я уверен, что ты пришел так поздно, потому что твой подарок лучше всех и ты хочешь это показать”.
Бохтишо сказал: “Я никогда об этом не думал и ничего не принес”. Тогда халиф крикнул: “Заклинаю тебя своей жизнью!” Потом он сунул руку в рукав Бохтишо и вытащил оттуда предмет, который был похож на чернильницу из индийского дерева. Ничего подобного никто никогда не видел. Черная, словно из эбенового дерева, чернильница была отделана золотым орнаментом невиданной красоты.
