Тогда Абу-ль-Хайджа рассказал ему, как было дело, и Али ибн Иса принялся ругать его, говоря: “И тебе не стыдно, Абу-ль-Хайджа?! Так-то ты лелеешь своего сына, своего первенца! Если ты так безрассуден с ним, каков же ты будешь с чужими людьми? Что плохого в том, что он попросил у тебя имение? Ничего странного не было бы, если бы ты, как отец, отдал бы его ему. Но если ты не хотел это сделать, надо было отказать по-хорошему или пускай даже грубо, если ты был не в духе, но хвататься за кнут — постыдись!”
Так он отчитывал и упрекал моего отца, а тот опустил голову и устыдился. А вазир продолжил: “Неудивительно, что ты вернулся разгневанный, думая, что он очернил тебя передо мной и что я позволил ему тебя порочить, и вменил мне в вину то, что на самом деле только твои собственные подозрения!”
Мой отец принялся извиняться, но вазир сказал: “Клянусь Аллахом! Я не приму твоих извинений и это дело не изгладится из моей памяти, пока ты при свидетелях не подаришь Хасану это имение в возмещение за нанесенный ему ущерб”. Отец ответил: “Слушаю и повинуюсь приказу вазира!” Затем Ибн Иса сказал мне: “Склонись над головой и рукой твоего отца и поцелуй их!” Я так и сделал, и тогда Али ибн Иса придвинул отцу чернильницу и бумагу и повелел ему написать для меня дарственную на имение, чтобы тут же ее засвидетельствовать. Он так и сделал, а вазир велел мне взять эту бумагу, добавив: “Когда он вернется домой, составь договор по всем правилам и дай его заверить нескольким почтенным свидетелям”.
И мы покинули дворец примиренные, а когда вышли в прихожую, отец сказал мне: “Получилось так, Хасан, что я дал тебе совет для самого себя. Я понимаю, что ты пришел сюда, чтобы пожаловаться на меня, но, войдя в прихожую, вспомнил мой совет и подумал, что им следует воспользоваться в первую очередь, когда дело касается отца. Поэтому, войдя к вазиру, ты не стал жаловаться, а рассказал ему небылицу”.
“Господин, — ответил я, — так оно и было”. Он сказал: “Раз у тебя хватило ума вспомнить о моем совете в такое время, отныне я буду вести себя так, что тебе не на что будет жаловаться”. Я поцеловал ему руку, и мы вместе вернулись домой, где он в присутствии свидетелей передал мне имение. После этого он переменился ко мне и между нами установились добрые отношения. Совет, который он мне дал и которому я последовал, оказался для меня самым благим.
(2, 129, 248) Вот что рассказал мне мой отец:
— Когда аль-Мутадид отправился в Тарсус сражаться с рабом Васифом, а потом, захватив его, повернул к Антиохии, он разбил лагерь за стенами города и окружил его своим войском. Я в то время был еще учеником, но я вышел вместе с другими жителями и увидел его в желтом одеянии, а не в черном. Я слышал, как кто-то подивился этому.
Тогда один из воинов объяснил, что аль-Мутадид сидел во дворце в таком одеянии, когда пришло известие о восстании Васифа, и что он немедленно отправился из дворца к воротам Баб аш-Шаммасия, где разбил лагерь, и там поклялся, что не сменит одежду, пока не покончит с Васифом. Он провел несколько дней у Баб аш-Шаммасия, собирая войско, а потом двинулся в поход в том самом одеянии, так и не сменив его.
Мой отец продолжал свой рассказ:
— Аль-Мутадид послал людей, чтобы они разрушили городские стены, и это вызвало возмущение горожан и ропот простонародья. Старейшины города поговорили между собой и решили, что толпу нужно удержать, а им самим следует пойти к шатру халифа и попросить выслушать их. Халиф послал сказать им, чтобы они выбрали десять человек и направили их к нему. Избрали десятерых ходатаев, одним из которых был я. Мы вошли в шатер халифа, произнесли приветствие и оставались стоять, пока нам не разрешили сесть.
Тогда посланцы сказали: “Повелитель правоверных! Мы живем в окружении злых врагов и воюем с ними непрестанно. Враги нападают на нас, а мы нападаем на них. Если ты снесешь стены города, это даст нашему врагу мощное оружие против нас, и он овладеет городом при малейшем нашем поражении или неудаче. Прояви жалость к нашей беззащитности и оставь нашим детям стену, за которой они могут укрыться”.
Халиф ответил: “Приграничные земли непрестанно доставляют нам беспокойство, любой бунтовщик находит себе убежище в какой-нибудь крепости в этих землях. Вам известно, какие беды постигли нас вчера из-за Ибн аш-Шайха, а сегодня из-за этого раба. Я поклялся, что не оставлю ни единой неразрушенной крепости, поэтому я должен снести эту стену. Но я же и защищу вас от врагов: я увеличу вдвое отряды охраны, увеличу им вдвое выдачи, дам деньги добровольцам, чтобы они могли противостоять врагу. Войско будет достаточно сильным для того, чтобы не пустить в город врагов, и получится так, будто стена стоит на своем месте, но никому из бунтовщиков не придет в голову укрываться за такой стеной”.
Никто из пришедших не нашелся, что сказать в ответ, все словно лишились дара речи, и я понял, что нам придется уйти ни с чем.
