(8, 119, 272) Вот что рассказал мне Абу-т-Таййиб Мухаммад ибн Ахмад ибн Абд аль-Мумин, который был привратником в суде в аль-Ахвазе:
— Мне говорил один багдадский нищий об их вожаке, который так разбогател и возвысился при помощи попрошайничества, что получил возможность оставить свой промысел, но обучал других всяким уловкам. Нищий спросил его, откуда взялось его богатство, Он ответил:
— Я выучил сирийский язык, чтобы читать их молитвенники. После этого я облачился в монашескую одежду и отправился в Самарру, где находились тогда тюркские военачальники. Я попросил о встрече с одним из них, а когда меня допустили, сказал: “Я монах из такого-то монастыря — он упомянул один монастырь, находящийся в Сирии, — где я провел тридцать лет. Я спал и увидел во сне пророка, да благословит его Аллах и да приветствует! Он вошел в наш монастырь и призвал меня принять ислам. Я согласился. Потом он сказал мне: „Пойди к такому-то военачальнику, и пусть он примет у тебя символ веры[56], ибо он один из обитателей рая". Поэтому я явился, чтобы принять ислам из твоих рук”. Тюрок пришел в восторг, но он не мог выговорить символ веры и запутался. Тогда я сорвал с себя зуннар и произнес символ веры в его присутствии. Он одарил меня монетами, одеждой и другими вещами стоимостью в пять тысяч дирхемов, и я вернулся в свое жилище.
На следующий день я пошел в монашеской одежде к другому военачальнику, сказал ему все то же самое, и тот одарил меня еще щедрее. Так я обошел их всех и получил от них более пятидесяти тысяч дирхемов. Однажды я пришел к одному из них, и случилось так, что он принимал у себя гостей — самых главных военачальников. Я передал свой сон, а потом, посмотрев на них, увидел одного из тех, к кому я уже ходил с этой историей. Я ужасно растерялся и, окончив свой рассказ, произнес символ веры, а хозяин дома принял его у меня. Он велел одарить меня, и я вышел, но за мной последовал его раб, и, когда я отошел на какое-то расстояние от дома, он схватил меня и потащил туда, где жил первый тюрок, к которому я приходил. Я был в отчаянии и ожидал самого страшного. Я предложил рабу все, что при мне было, чтобы он отпустил меня, но он отказался.
Потом пришел пьяный тюрок и сказал: “Ты что же, решил посмеяться по очереди над всеми тюрками и понабрать у них денег?” Меня охватил страх, и я сказал: “Господин, я всего лишь бедный нищий, который так поступает, чтобы хоть что-нибудь раздобыть”. Он сказал мне: “Ты подумал, что я собираюсь разоблачить тебя в твоем городе? Нет, я не такой человек. Если я допустил, чтобы со мной сыграли шутку, пусть ее сыграют и с другими. Разве ты не мошенник?!”
Тогда я решил позабавить его и предложил надавать мне пощечин. Он рассмеялся, велел принести вина и начал пить. Я стал развлекать его разными шутками, и ему это понравилось, так что он оставил меня у себя, дал мне одежду и несколько дирхемов.
Потом он позвал множество тюркских военачальников. Я вышел к ним в одежде того, кто зарабатывает затрещины, и они потешались и смеялись надо мной. Тюрок-хозяин рассказал им всю историю, и они веселились. Я опять получил от них порядочно денег, а потом отправился в Багдад и купил себе на все, что мне удалось добыть, землю, на доходы с которой я живу по сей день.
(2, 178, 339) Эту историю мне рассказал мой учитель Абу Джафар Мухаммад ибн аль-Фадль ибн Хамид ас-Саймари:
— В нашем городе, — рассказывал он, — жила старая богобоязненная женщина, которая непрестанно постилась и молилась. Сын же ее, меняла, был закоренелым пьяницей и увлекался азартными играми. Большую часть дня он проводил в своей лавке, а вечером возвращался домой, чтобы, оставив свой кошель у матери, отправиться на всю ночь в какую-нибудь винную лавку.
И вот один вор, замыслив украсть у него кошель, однажды пошел следом за менялой, проник в его дом и там спрятался. Сын же, как всегда, передал свой кошель матери и ушел, оставив ее в доме одну. А мать имела обыкновение хранить все свое имущество и кошель сына в комнате с обитыми тиковым деревом стенами и железной дверью. И в этот вечер она, как обычно, положила кошель в этой надежной кладовой, а сама села перед дверью и принялась за еду.
Вор полагал, что женщина, поев, разомлеет и заснет и тогда он выйдет из своего укрытия, откроет дверь в кладовую и возьмет кошель и другое добро. Между тем, поев, женщина начала молиться, а вор подумал, что, произнеся молитву, она отправится спать, и продолжал выжидать. Однако женщина молилась так долго, что вора в конце концов охватило нетерпение. Уже перевалило за полночь, а вор не знал, что ему делать, и стал опасаться, что так и не сумеет ничего заполучить до рассвета.
