Окружив растерянных Гесслера и Ртищева, преображенцы вывели их из каюты.
– Сколько, говорит старая, часов государю жить? – обратился майор к хлопающему глазами Сенявину.
– Д-двадцать три круга, так ить это двадцать три часа, – воевода икнул. – Майор, как же это? Ртищев-то человек, как будто, честной!
– Туда же захотел? – прикрикнул на него майор. – Видел я таких честных в Преображенском приказе на дыбе! Там все вмиг честными становятся, все правду говорят!
Он перевел дух.
– А вот, кстати, и проверим. Коль государь умрет завтра поутру, значит, бабка твоя правду сказала. Так что и ее я с корабля не выпущу. Скажи это ей, комендант, скажи!
На корабле и на берегу разговоры, разговоры…
– Царя околдовали немцы. В часах яд принесли. Сам капитан!
– Бабку колдунью привезли. Сам видел. Внучка при ней. Бабка та немцев и указала. Эти, говорит, самые и есть.
– Арестовали их уж.
– Там и наш есть. Ртищев-лейтенант.
– Неужели Карлушке продались? Ить, с Петром Ляксейчем издавна плавали!
– Никак ефимков[141] полную торбу им отсыпали!
– Топить их всех надо! Не дай Бог, как умрет царь, первый душить нехристей пойду!
– Не могет того быть, робята! Капитан – немец был сурьезный.
– А пил-то как! Не каждый наш так пить может!
– С Мартышкой четвертый год как плаваю. Пьет, но дело знает. Сумлительно…
– Что-то темное дело деится, братцы!
А на корабле, в капитанской каюте, шел разговор иной.
– Бабку твою пока на берег не пущу.
– Да русской ли ты человек, майор? Пей вот… Курица, и та пьет.
Сенявин с Кульбицким чокаются стаканами гранеными, пьют в единый глоток, затем оба крякают.
– Эх! Хороша! А вот рыбка… Фельтен! – меланхоличный личный повар Петра лениво щурит маленькие глазки на майора. – Принеси-ко нам, братец, огурчиков соленых!
Фельтен, бровь приподняв иронично, отходит.
– Да шевелись, собачий сын! – вслед ему кричит захмелевший уже майор. – Не то и тебя за компанию в Преображенский приказ отвезу. Там из тебя окорок сделают!
Сенявин хитро ему поддакивает.
– И поделом немчишке! А ловко ты, майор, их-то окрутил! Я ин пикнуть не успел, а оне уж, соколики, без шпаг строем под арест! Молодец!
– Служба такая у меня, Ларион, – твердо уже коменданту и глаз трезвый. – Знаю, что хочешь чего-то от меня. Говори напрямки, воевода. А там посмотрим.
– Отец родной. Бабка та не простая, сам видишь, что человеков ведает…
– Ну?
– Я ей, мол, что да как… Мол, нельзя ли государя то того, исцелить?
– Ну?
– Она говорит – нельзя. Потом подумала: мол, заклинание есть старое такое. Токмо колодец нужен для того. Тогда можно Петра Лексеевича попробовать спасти. Да и сам видишь-то, какой он, царь.
– Ну?
– Чего ты ну и ну? Колодец нужен.
– Ох, бывший воевода! – Раскатистым смехом рассмеялся Кульбицкий. – Уморил, брат! Тебе реки мало? А то я могу и к озеру тебя свезти! Ох!
– Пусти бабку-то. На час ей и нужно… В Нурме колодец есть, я узнавал.
Кульбицкий смотрит умненько, прищурясь.
– Ладно, воевода бывший, комендантус нынешний. Дурак ты темный, как посмотрю. Старуху эту за ворожбу тоже стоило бы за глотку взять, да ладно, пусть живет. Бери бабку и езжай с Богом. С тобою сержант будет, да солдаты в придачу. Девчонка здесь останется, для порядка. А где, кстати, монах этот? Отец Алексий, верно?
– В каюте Ртищева лежит. Болен зело. Но, вроде, легчает ему…
