Какие-то потери, конечно, происходили. То гаубичный фугас слишком близко взорвется и сорвет гусеницы или повредит катки. То крупным осколком или близким взрывом заклинивает башню. А то уничтожает машину прямым попаданием. Но, в целом, это были редкие частности. Немцы были удивлены. Немцы были шокированы. Немцы были сломлены.
Фланговый удар? О да! Его попытались нанести.
Только не успели.
Наступление танкового полка, подкрепленного дивизией Имперской гвардии, сумело за день боев вскрыть и разгромить хорошо эшелонированную линию обороны глубиной в десять километров. Это 6 июня. И уже 7 июня окончательно опрокинули всякую германскую оборону на участке. А потом развернулись и в 8 июня встретились лоб в лоб во встречном сражении с теми двумя германскими дивизиями, что пытались ударить во фланг и тыл наступающим русским. Благо, что запас хода позволял такие маневры проводить.
Конечно, уничтожены или разбиты были далеко не все части и соединения тех двух германских корпусов, что были сосредоточены против русских. Но их оборона была пробита. И они в беспорядки отходили, стараясь избежать ударов во фланг и тыл уже себе. Ведь за дивизией Имперской гвардии шли четыре дивизии Имперского резерва.
Так или иначе, но к исходу 8 июня русская группировка в Померании разбила немцев в сражениях у Ратебура и Фридладна, после чего достигла Пренцлау. Что вынудило немцев спешно отводить свои войска из Восточной Померании для защиты Берлина до которого оставалось всего каких-то девяносто километров…
Вечерело.
Кайзер Вильгельм II тихо и вульгарно пил коньяк из эмалированной кружки, сидя в беседку недалеко от своего дворца в Потсдаме. Его семья спешно эвакуировалась в Баварию, в Мюнхен, дабы не рисковать. Он же решил остаться в Берлине. Ну… рядом с ним.
Начальников Генерального штаба и разведки, что десяток дней назад кормили его обещаниями, он велел расстрелять. Сначала хотел повесить, но его отговорили. Все-таки офицеры. Но его отговаривали только от формы казни, но не от нее в принципе. Никто из высшего генералитета не сомневался – это поражение в Восточной Померании – начало конца. Тем более, что седьмого июня русские дирижабли совершили ночной налет на понтонную переправу и разбомбили ее в пух и прах. Утром, когда офицеры попытались оценить потери, оказалось, что не осталось ничего. Вообще ничего. Бомбы не только растерзали понтоны, но и немало повредили много чего на берегу.
Торпедные катера не сумели прорваться в Штеттинский залив. Их встретили в узостях и расстреляли. Там ведь дистанции совершенно смехотворные, а эти автоматические шестиствольные 20-мм русские пушки идеально подходили для противодействия таким кораблям…
Какой-то успех был достигнут только австрийцами в верховье Одера и Вислы. Но и то – локальный. Их действия вынудили русских перебросить туда железнодорожную артиллерию. Что позволил выбить их из Кюстрина. Однако теперь эта, потенциальная удача, которую можно было бы развернуть в стратегический успех, становилась ничем… пустыми играми…
Вильгельм плеснул коньяка и с осоловевшими глазами повернулся на звук. Кто-то явно приближался. Медленно сфокусировав взгляд, он увидел супругу.
- Зачем ты здесь? Почему вернулась?
- Ты думаешь, это поможет? – Мрачно кивнула она на бутылку.
- Предлагаешь застрелиться, чтобы не видеть позора?
- У русских есть пословица: «За одного битого, двух небитых дают». Это поражение – боль. Но нужно жить дальше.
- Как? Сейчас на Германию как свора шакалов набросятся все эти мерзавцы, что только и ждали момента… пока мы воевали. Боже! Какие они твари! Какая мерзость! Мы воевали, а они… мы и русские… Мне не обидно проиграть Николаю. Нет. Он показал, чего стоит. Но теперь я проиграю еще и этим шакалам. И от этого я чувствую нестерпимый позор… боль и позор… их не заглушает даже это… - махнул он рукой, опрокинув бутылку.
- Ты думаешь, Николай с ними будет делиться?
- А ты думаешь, что нет?
- Вспомни его слова про Францию. Он ее ненавидит.
- И что с того? Он и Австро-Венгрию ненавидит. Что не помешало ему действовать рационально, наступая там, где он в состоянии победить. Он ведь не лез в горы. Не штурмовал снежные перевалы. Нет. Он наступал там, где мог быстро и легко достигнуть успеха.
- Он не Австро-Венгрию ненавидел, а Франца Иосифа… который уже давно преставился. И тех, кто его окружал.
- И что это меняет?
- Не теряй присутствия духа. Мы еще не проиграли.
- Это вопрос решенный. Теперь Франция действительно вступит в войну. И нам конец.
- На нашей западной границе почти пятьсот тысяч австро-венгерских войск. В Вене прекрасно понимают всю глубину трагедии. И отчетливо осознают, что с ними сделают, если они останутся одни.
- Австро-венгерских… - с презрением произнес Вильгельм. – Они не устоят перед французами.
- Это еще не поражение.
- Почему ты так решила?
- Вот, - произнесла она и протянула письмо, что до того прятала в рукаве. Оно не подписано, дабы не вызывать подозрений. Мало ли, к кому оно могло попасть? Но детали, освещенные в тексте, говорят однозначно о написании его Марией Федоровной, матерью русского Императора.
