– На Буковски? – воскликнула Софи. – То есть, он испитой и потасканный?
– Нет, растрепанный. И по-своему крутой.
Йонас пожал плечами и собрался было еще что-то сказать, как у него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран. Тут же раздался сигнал о том, что ему пришло письмо.
– Вам надо перезвонить, – твердо сказала Софи. – Новое дело.
– Да.
– В любом случае мне пора.
Софи слезла со стула, посмотрела Йонасу в глаза. И сказала:
– Спасибо.
– За что? Вы его нашли, а не я.
Софи пожала плечами.
– Все равно, спасибо.
Она поцеловала Йонаса Вебера в щеку и ушла.
Площадь моего мира – тысяча квадратных метров. Сейчас я стою у него на краю. Там, за дверью, меня подстерегает страх.
Поворачиваю ручку, открываю дверь. Передо мной чернота. Впервые за многие годы я надела куртку.
Делаю маленький шажок, и сразу голову стискивает обруч боли, пронзительной, мучительной. Но я должна это преодолеть. И страх тоже. Дверь захлопывается за мной со звуком, в котором есть что-то окончательное. Ночной воздух обвевает лицо. В холодном небе мерцают звезды. Меня бросает в жар, внутри все сжимается. Но я делаю еще один шаг. И еще. Я одинокий моряк в неизвестном море. Последний человек на обезлюдевшей планете. Спотыкаясь, иду. Дальше и дальше. Дохожу до края террасы. Вокруг – чернота.
Тут начинается трава. Переставляю ноги, чувствую под собой мягкий ковер луга. Задыхаюсь, останавливаюсь. Внутри меня – чернота. На лбу – капли пота.
Мой страх – глубокий колодец, в который я упала. Погружаюсь в воду, пытаясь кончиками пальцев нащупать дно, но там, внизу, – ничего, только чернота. Закрываю глаза, тону. Двигаюсь вверх во мраке, опять опускаюсь, вода поглощает меня, но дна нет, погружаюсь глубже и глубже, дна нет, ухожу все глубже и глубже, глаза закрыты, руки подняты, колышутся, словно водоросли, ухожу все глубже под воду. Бесконечно. И вдруг чувствую дно, холодное, твердое. Вначале кончиками пальцев, потом ступнями, и вот уже твердо стою на дне колодца, открываю глаза и с удивлением вижу: вот она я, в самом сердце мрака, оказывается, здесь можно стоять и дышать. Осматриваюсь.
Озеро неподвижно. На лесной опушке что-то шепчет легкий ветерок. Кругом шорохи, шелест. Может быть, птица в подлеске, деловитый еж, гулящая кошка. Вдруг понимаю, как много жизни вокруг, даже если ее не видишь. Сколько их всех – в лесу, на лугу, в озере, на берегу: косули, олени и лисы, кабаны и сычи, кроты и совы, кузнечики, форели и щуки, и все эти божьи коровки, мошки, куницы. Столько жизни. И на губах у меня появляется легкая улыбка, она приходит сама, просто так.
Стою на краю луга. Где ты, мой страх, тебя больше нет, а я есть. Снова иду, а вокруг – звездная ночь Ван Гога. Звездная паутина, зыбкий лунный покров на влажном, текучем сияющем ночном небе.
И думаю: ночь ведь не только таинственна, поэтична, прекрасна.
Она еще темна и опасна. Как я.
После смерти Анны для меня все стало слишком. Взгляды, вопросы, голоса, огни, шум, скорость. Панические атаки, которые поначалу случались только тогда, когда на глаза попадался нож. Или звучала эта песня. А потом они стали настигать меня от чего угодно. От проходящей мимо женщины, которая пользовалась теми же духами, что и Анна. От куска сырого мяса на рынке. От любой мелочи. Практически от всего. Вспышка в мозгу, боль за глазными яблоками, и это багровое, сырое чувство. И ничего с этим не поделаешь.
Я чувствовала – лучше побольше оставаться дома. Побыть одной. «Заправиться» покоем. Написать новую книгу. С утра встать, поработать, поесть, опять поработать, пойти спать. Сочинять истории, в которых никто не должен умирать. Жить в мире, где нет никаких опасностей.
Считается, что это трудно – больше десяти лет не выходить из дома. Что может быть легче – выйти из дома. И это правда – выйти из дома легко. Но еще легче – не выходить. Дни незаметно складываются в недели, недели – в месяцы и годы. Кажется, это долго, очень долго, но на самом деле – это всего лишь еще один день, за которым будет еще один.
