Послышался удар о рельсы. «Тише, черти!..» Он шепчет, а ему кажется, что кричит. За кустами притих Кира. Его полное лицо стиснуто кожаными наушниками; для него плавни — лишь маленькая точка в необъятном мире. Он живет в других измерениях. Где-то с нетерпением ждут, когда тихо запоет его рация и через долю секунды торопливая рука радиста начнет выписывать на телеграфном бланке группы цифр.
Но вот послышался приглушенный топот. Возвращаются!..
Бондаренко прыгает с невысокого выступа, за которым, привалившись к корню, полулежит Федор Михайлович.
— Все в порядочке! — почти кричит он, давая выход эмоциям, которые так долго сдерживал. — Все в порядочке, Федор Михайлович.
Климов молча присел рядом и закурил в кулак.
— Брось папиросу! — строго сказал Федор Михайлович. — Брось, говорю!.. — прикрикнул он.
Климов торопливо затянулся дымом и ткнул папироску в землю.
— Дай хотя душу немного подлечить, Федор Михайлович!
— Потом подлечишь!.. А сейчас слушайте меня! Ты, Бондаренко, останешься здесь… Вот вам с Климовым по гранате… а мы с Яшкой пойдем метров на триста дальше, к концу состава… Кира! Кира! Ты меня слышишь?
— Слышу! — не сразу отозвался хрипловатый голос из-за кустов.
— Твоя задача — оставаться у рации и в случае чего — спасать ее… Полного крушения поезда допускать нельзя: теплушки сплющатся — много народу погибнет… Взрывать, когда паровоз будет метрах в ста пятидесяти и машинист начнет тормозить. Паровоз так или иначе рухнет, но состав должен уцелеть. Классные вагоны с охраной, как всегда, в хвосте. Поэтому ты, Бондаренко, гранаты зря не трать.
— Я и не собираюсь, — обиделся Бондаренко.
— Климов, ты последи за ним! Это и для твоих нервов будет полезно… А сейчас… — Федор Михайлович замолчал на полуслове и прислушался.
— Поезд! — возбужденно прервал молчание Яша. — Федор Михайлович, это поезд!..
Дальний гул, словно исходивший из глубины земных недр, нарастал. Федор Михайлович чиркнул спичкой, поднес трепещущее пламя к часам. Ветер тут же задул синеватый язычок, но Федор Михайлович успел взглянуть на стрелки.
— Двадцать два часа сорок семь минут, — сказал он. — На сколько минут рассчитан шнур?
— На одну минуту.
— Так! Значит, надо поджигать, когда состав будет от нас в километре.
— А как измеришь? — спросил Бондаренко.
— Ну, примерно. Торопись, Бондаренко, возвращайся к насыпи, а подожжешь, когда я тебе крикну.
Гудят плавни, уже слышен перестук колес, и вдалеке светят два желтых, словно кошачьих, глаза.
— Километра два! — прикинул Федор Михайлович.
Все молчали. Бондаренко уже взобрался на насыпь, и в темноте маячил его силуэт.
— Нашел шнур? — окликнул его Федор Михайлович, и, как он ни прятал свое волнение, голос его сорвался.
— Нашел! — донесся приглушенный ответ Бондаренко.
— Он уже близко… совсем близко, — горячо шептал Яша. — Федор Михайлович!.. Он близко!..
Федор Михайлович недвижно смотрел в сторону поезда.
— Федор Михайлович! — не выдержал Климов. — Опоздаем!..
Федор Михайлович шагнул вперед, прижал ладони рупором ко рту:
— Бондаренко!.. Зажигай!.. И быстрее убирайся!..
Вспышки не было видно. Но по тому, с какой скоростью Бондаренко слетел с насыпи, все поняли, что дело сделано.
— Яша, за мной!.. — Федор Михайлович выхватил из его рук автомат и устремился по кустам вдоль насыпи навстречу поезду.
Яша побежал за ним, споткнулся о камень и рухнул головой вперед на землю, выругался и, еще больше прихрамывая, стал догонять Федора Михайловича.
Темная громада поезда уже появилась из-за поворота. В неярком свете фар призрачно засветился камыш, поползли тени.
Кровь прихлынула к вискам. Федор Михайлович почувствовал, как деревенеют ноги. Почему же нет взрыва? Почему?!
Проворачиваясь, стучат колеса, тревожно постукивают поршни. Вагоны слились в одну бесконечную сумрачную полосу — она выползает из мрака и, как глухая стена, нависает над насыпью.
Удар!.. Буйный всполох огня. Молнией сверкнул вздыбившийся рельс. Просвистев в воздухе, шмякнулись о землю совсем рядом несколько камней.
Сверлящий визг тормозов. Истошные крики в кабине паровоза — это, вероятно, кричат машинист и кочегар.
Состав вздрагивает, визгливо перестукиваются тормозные колодки.
Паровоз упирался, он словно не хотел умирать, но огромная энергия только что послушного состава толкала его вперед, к гибели.
Вагоны трещали, некоторые сошли с путей, колесами врезались в шпалы.
Вот паровоз достиг роковой черты, медленно накренился вправо, качнулся и со страшным шумом повалился набок, окутанный горячим паром. Из раскрывшейся топки полилась раскаленная лава.
Тендер тоже наполовину сполз по насыпи, перегородив пути, и потянул за собой классный вагон.
Эшелон замер. Ни звука. Словно в теплушках не было ни одного живого существа.
«Неужели порожняк? — с ужасом подумал Федор Михайлович. — Тогда все кончено!»
Лихорадочно шептал Яша:
— Что же это? Федор Михайлович, что же это? — Его била мелкая дрожь.
И вдруг из вагонов, нарастая, понеслись крики. Мужские и женские голоса слились в один сплошной вопль. Бешено загромыхали наглухо закрытые двери.
