— Федор Михайлович! — прервала Тоня. — У Фолькенеца завтра помолвка. За мной заедет Петреску. А потом все поедут на дачу к Тюллеру, и я, конечно.
— О, какая прекрасная новость! — воскликнул Егоров.
А Федор Михайлович прямо впился в Тоню сузившимися от напряжения глазами.
— Сколько же продлится этот праздничный обед? — спросил он как бы самого себя. — Ведь подводная лодка может подняться, только когда стемнеет. Рацию придется вынести к берегу.
— Опасное это дело, — вздохнул Егоров. — И много народа высадится?
— Человек пять.
— На лодке?
— Да, на резиновой лодке…
— Дьяченко останется?
— Да. У него свое задание. Но он поможет.
— Когда пойдешь на рекогносцировку?
— Скоро! Встречаюсь с Тюллером у ворот на Привозе. Пойду следом за ним. Он войдет на дачу — там уже наводят порядок, — а я осмотрю все вокруг, определю место, где укрыться радистке и откуда можно будет скрыто подавать световые сигналы в море.
— Конечно, Фолькенец привезет охрану, — сказал Федор Михайлович.
— Вот потому-то нам и нужна группа поддержки. А кроме того, кому-то надо Фолькенеца тащить. Он же начнет сопротивляться, как буйвол.
Все усмехнулись. Федор Михайлович обратился к Тоне:
— Чем тебя обеспокоил Петреску? Ты ему поверила?
— Не знаю. Но, по-моему, ему что-то действительно известно.
— И ты хочешь сказать, что я должен отказаться от совместной с Коротковым операции?
— Федор Михайлович, вы опытнее меня, решайте. Я вам все сказала…
— Нет, подожди! Давай вместе спокойно все рассудим. — Он медленно опустился на мешок с картошкой. — Самое главное звено — это Штуммер, верно? Верно! Штуммер знает, когда группа Короткова выйдет на операцию. Это первый минус. Второй минус состоит в том, что мы не знаем, кто такой Луговой. А теперь рассмотрим плюсы… Нам известно, что Коротков предатель… Мы знаем его замысел, и я уже предупредил командира отряда в катакомбах. Мы сможем внезапным ударом уничтожить и Короткова и его людей. И, наконец, сто пленных будут спасены. Если же их не пустить в катакомбы, несчастных в тот же день расстреляют.
— Но это же слишком большой риск…
— Риск, конечно, есть, но если всего бояться, то можно всю войну солеными огурцами проторговать… Нет, всей группой я, конечно, рисковать не стану. Возьму с собой пятерых боевых хлопцев.
— Когда намечен выход?
— Начиная с пяти вечера по одному будем выбираться из города к месту сбора.
— Ну, а если вас обнаружат?
— Будем драться. На всякий случай за себя я оставляю Бирюкова. Вы о нем знаете. Он в порту действует. Если со мной что случится, выходите на связь с ним. А останусь живым, завтра утром ждите меня на Пересыпи. Ну, присядем, что ль, по русскому обычаю. Путь у меня и близкий, но и дальний!
Присели, с минутку помолчали. Потом Федор Михаилович по очереди обнял их, поцеловал.
— Ну, дети, живите в мире… Если не вернусь, ты, Егоров, бросай лавку, черт с ней…
Он ушел, прикрыв за собой дверь кладовки. Слабо звякнул колокольчик, и все стихло.
— Когда отсюда уйдем? — спросила Тоня.
— К вечеру. Из Люстдорфа сразу же отправлюсь к радистке. Свяжусь с Савицким. И все решится окончательно.
До встречи с Тюллером оставалось не больше часа. Приходили покупатели, и Егоров неторопливо взвешивал яблоки, капусту и зеленый лук.
Тоня сидела в кладовке и прислушивалась к разговорам, которые вел Егоров с покупателями. Нет, даже не прислушивалась. Просто глядела перед собой, ни о чем не думая. А где-то в глубине души нарастало тревожное предчувствие недоброго. Что знает Петреску?.. Что-то он несомненно знает!
Резко звякнул колокольчик.
— Килограмм ранета! — услышала Тоня мужской голос.
— Одну минутку, господин! Мадам, с вас три марки…
Шелестела бумага. Очевидно, Егоров заворачивал покупку. Снова колокольчик, и Тоня услышала сдавленный от волнения голос Егорова.
— Что случилось?
Тоня вышла в лавку. Там, привалившись к стойке и устало облизывая сухие губы, стоял Дьяченко; правой рукой он придерживал брезентовый вещевой мешок, по-видимому довольно увесистый.
— Дайте глоток воды!
Пока Дьяченко пил из жестяной кружки, Тоня и Егоров тревожно выжидали. Наконец он напился и стукнул кружкой о прилавок.
— Что случилось, спрашиваете? А то, что разобрался я наконец с Камышинским! Всех вас Штуммер обвел вокруг пальца, вот что!
— Как это? — Тоня смотрела на потное лицо Дьяченко. — Не слишком ли много ты на себя берешь, Дьяченко?
— Не слишком много! Не слишком! — Он вновь придвинул к себе кружку, заглянул в нее, словно опять изнывая от жажды. — Камышинского, если хотите знать, вовсе и не выпустили.
— А как же он тогда оказался в Люстдорфе? — удивленно спросил Егоров.
— В том-то и дело, дорогие детки, что его передали с рук на руки. Есть у нас Гаврилюк, он в тюрьме дежурил как раз в тот день, когда Камышинского освобождали. Он мне и рассказал, что был получен приказ выпустить Камышинского лишь после того, как к начальнику караула явится человек.
— Ну и что? — Тоня иронически усмехнулась.
