– Врете вы все. Нет там никакого колокола, – улыбнулся я. – Верно, нет?
– Есть! На гнилой колоде висит! Медный!
Я махнул на них рукой и пошел вверх по склону. Есть же, думалось мне, есть в каждом из нас незримый колокол, звонящий по нам еженощно и ежечасно. В детстве думаешь: вот влезешь на ту сосну, поднимешь вон то бревно, перепрыгнешь через вон ту загородку и уж будешь счастлив так счастлив!
Детство не хочет знать неевклидовой бесконечности отпущенных дней, когда надо просыпаться не потому, что солнце нажгло подушку и смолисто запа́х заоконный сад, но потому, что надо искать дров на растопку печи, и плачут вот такие вот фантазеры, плетущие тебе бог знает что только потому, что ты не умеешь плавать.
Шофер ждал меня недовольный. Он, конечно, видел с холма, что я сидел у реки, но из должности недовольства обошелся угрюмым видом и молчанием. Так выразительнее, в конце концов. И по Станиславскому включительно.
– Прохвосты, – сказал я ему. – Ныряют себе за каким-то колоколом, изображают, будто звонят. Матери, наверно, на службе, не то уши бы надрали, так ведь…
Я ждал, что он меня остановит хмурым восклицанием, мол, правда есть колокол, затопили водохранилищем, но не дождался. Мы погрузились в «газик» и тронулись с места. Тоже мне Китеж драный, думал я… когда до слуха моего донесся резкий, металлический удар, словно от гигантской отбиваемой косы, совершенно неотвратимый и невыразимо печальный, слитый со всем видимым и невидимым, венчающий, настигающий, метящий в самую сердцевину сердца: «Боммммммм!»
Звон просел в ушной раковине, обтек ее и унесся в поля.
– Ты слышал? – спросил я шофера.
Тот посмотрел на меня искоса, дернул плечами и ничего не ответил. Может быть, не услышал.
Да нет же, нет.
Не мог не услышать.
Штабной «Виллис» молодцевато скатился по наклонному понтону и, миновав наскоро устроенные бани, где с куцыми вениками строились в столовую зенитчики, притормозил у бронемашины сопровождения. Регулировщица ахнула и, придерживая высоковатый подол, понеслась блокировать танковую колонну.
Жуков смотрел, как из броневика, на ходу поправляя воротник-стойку обтягивающего френча, выбирается лысый Конев с заметно потолстевшим Булганиным.
– Оперативку.
– Товарищ командующий, – набрал воздуха и вполголоса заговорил Булганин и, внезапно запнувшись, участливо, словно рассчитывая на милость, продолжал мягче и тише: – Как добрались, Георгий Константинович? С утра дожидались. Докладывали, был тайфун.
– Был и тайфун. Что на фронтах?
Они пересели в провонявший пороховой гарью короб с исчирканными пулями щитками, откинутыми для проветривания, и выехали из порта. По ходу то выныривали из переулков, то пропадали между пожарными лестницами кирпичных домов мотоциклисты кортежа.
– Справа что? – спросил Жуков, мотнувшись корпусом.
– Нью-Джерси. Пригород, – ответил Конев.
Манхэттен пылал.
Генералы ждали в зале переговоров The Bank of America, из которого едва успели вынести трупы.
Поздоровавшись, Жуков усадил всех.
– Докладывайте.
Булганин отвел указкой шторки стенной оперативной карты и стал водить по красным стрелкам, убегавшим от Западного побережья к Восточному, где неумолимо расширялись плацдармы. Пятьдесят пятой армии, шедшей на соединение с морскими пехотинцами, еще накануне угрожало окружение со стороны Великих Озер, но, согласно сводке на шесть вечера, канадские части капитулировали после ковровых бомбардировок Торонто и переформированная Шестая армия Эйзенхауера осталась под Чикаго практически одна, блокированная и без связи. Теперь семьдесят первая гвардейская дивизия медленно выдавливала ее из Иллинойса в Висконсин.
– Союзничек… А кто там у него воюет? – одобрительно вскинул подбородок маршал.
– Резервисты.
Маршал ударил себя по коленке. Зал всхохотнул.
Жуков встал. Все стихло.
Доскрипев сапогами до Булганина, командующий взял указку:
– Товарищи. До встречного прорыва Ставка решает предпринять общую перегруппировку частей. Сто пятому моторизованному корпусу я отдельно… Вам здесь нужно закрепляться поплотнее. Что Рокоссовский? – спросил он вдруг, словно бы знал меньше сидящих полукругом вояк. Это была его обычная манера.
