– Славной доли! Я – посланец последней Цитадели.
– Горькой участи! Я – последний человек.
Вокруг них попискивали усатые карлики в рясах. Их глазки недобро светились.
– Мы будем говорить? – спросил Синтат, видя, как паукоед рассматривает его.
– О чем?
– О союзе и помощи.
Арахнофаг отвернулся. Сквозь белую кожу высокого подбрюшья, изборожденного шрамами, виднелась жесткая копьевидная роговая поросль. «Династийный», – понял Синтат.
– Почему ты называешь себя последним из людей?
– Потому что людей больше нет.
– Ты не считаешь нас принадлежностью вида?
– У вас нет матерей. Вы – слепки прошлого. Вы – дети машин.
– Ты же знаешь, что обеспечить всю популяцию в небе над планетой было нельзя, но мы сумели выстроить цитадели, сумели выжить. А ты? Посмотри на себя. Ты наполовину паук.
– Я человек, – открылись широко посаженные глаза. – Вы ушли от борьбы, а моя династия противостояла стихии в течение шестисот лет!
– Ты называешь пауков стихией? От того, что ты с ними… делаешь… у вас наступил симбиоз. Посмотри на себя. Сравни себя со мной.
– Ты слишком сложно одет.
– Но ты можешь видеть хотя бы пропорции… Я не могу раздеваться на поверхности…
– И не нужно. Я помню… Две руки, две ноги, два глаза… Отец разучивал со мной эту считалку.
– Научи нас жить на планете заново, дай нам такую же реакцию, как у тебя, такую же силу приспособляться к обстоятельствам. Наши силы в небе на исходе, мы хотим земли.
– Хотите крысиной участи?
– Человеческой.
– Ты голоден?
– Хочешь предложить мне паука?
– Сначала его нужно поймать. Идем.
Синтат вышел в ветер, гремя чешуей. Кокон сдулся и потерял конфигурацию. Навигационная башня Цитадели молчала. Арахнофаг пропал. Синтату стало холодно и безразлично то, что произойдет.
Послышался зудящий звук. Словно кто-то быстро проводил тонким пластиком по толстому. Утих. Снова послышался и смолк надолго.
Над утесом, венчавшим вход в пещеру, загорелся огонь. В бликах заплясали склоны. Сверху к ногам Синтата упал камешек. Он медленно поднял голову. На скалу вполз Паук. Его черные лапы обнимали камень. Он ждал. Синтат видел, будто в учебном фильме, как припадает его брюхо к земле, оставляя липкую родильную пелену.
Самка.
Заметила.
Бежать уже нельзя, вход далеко.
Паучиха перемахнула завал и подняла передние ноги, словно обрисовывая ими контуры жертвы. Хелицеры раздвинулись и сдвинулись. Сейчас будет бросок, понял Синтат.
Кокон защитил бы его, но даже один-единственный раз ощутить себя в объятиях живой машины смерти было ужасным испытанием даже с учетом тренажеров.
Паучиха ринулась, и в тот же миг блистающий металлический кол настиг ее в броске, вошел в нее насквозь и пригвоздил к скале, подвигался в стороны, выбросил нити, спеленал дергающиеся ноги, вздыбил их кверху, с хрустом вывернул и сломал. На глазах Синтата металл стал сворачиваться в тело арахнофага, уходить под кожу. Прямо в шрамы.
– Будешь?
Горный убийца запускал руки в паучиху, выдирая лакомые куски. В пещере весело горел огонь.
Карлики-крысы, получившие долю, похрюкивали замаслившимися носами.
– Я не ем паучьего.
– Посмотри сюда.
Синтат ничего не увидел, кроме черно-красного месива в раскрое брюшного бурдюка.
– Откуда, ты думаешь, они пришли на планету?
– Из Ада.
– Тогда как ты объяснишь это?
Арахнофаг вынул из месива связку сосудов. Под ними зарозовел комок слизи.
– Паучье сердце. Ложно-зачаточное.
– И что?
– Вы не читаете книг.
– Нас учат со слуха.
– Мой дед оставил запись… Арахнофагов приглашали в деревню, где по ночам все обращались в пауков. Это называлось «Зов Смерти». Если община была религиозной, она предпочитала, чтобы ее истребили в момент обращения.
– Что ты хочешь сказать?
Арахнофаг запустил клешню под ложносердие и, побурлив в родильной камере, вынул черные сгустки, облепленные родильным гноем.
– Что это?
– Постой… Это похоже…
– Это молодые пауки.
– Это люди.
На багровой ладони лежали крошечные человеческие фигурки с подвернутыми ножками и ручками.
– Это молодые пауки. Потом у них отрастают конечности, из каждой ноги вырастают две лапы, из каждой ноги две… считай, позже деформируется тело… Пауки втянули в себя людскую эволюцию. Сотни лет назад ДНК людей сместилась к паучьей. И я, и мой отец, и дед, и прадед истребляли последствия, противясь очевидному. Смотри.
Охотник разрезал камеру и показал длинный голубой сосуд, тянущийся от брюха к голове.
– Кислородовод. Паук регенерирует свои газы для дыхания, не испуская их наружу. Он не мерзнет. Он может не есть годами. Он может жить в пустоте.
– В космосе?
– Да. – Арахнофаг смеялся. – Да! В пустоте, из которой вам пришлось вернуться. Вы не смогли пробыть в ней и сотни лет. Паук – вековая мечта, исполнение Зова. Наш путь в небо. Но кто думал, что он будет таким омерзительным?
