Наш долгий путь начался тропинкой, петлявшей среди располагавшихся ступенями рисовых полей и деревенских улочек, уставленных саманными лачугами. Крестьяне высыпали на крыльцо у своих домов и глазели на нас, закатываясь беспричинным хохотом – мы никак не могли понять, над чем они так смеются. Неужели мы и впрямь представляли собой такое забавное зрелище? Хотя, говоря по правде, в других обстоятельствах, одежда, в которую мы вырядились, нам самим показалась бы странной… Широкая холмистая равнина вскоре сменилась узким глубоким ущельем, на дне которого лежала долина, прорытая грозно ревущим речным потоком, – вдоль его берегов с трудом отыскивались следы недавней дорожки. Время от времени, сворачивая в боковые ответвления этой долины, мы, если позволяла погода и небо над головой расчищалось, замечали далекие незнакомые горы, взметнувшиеся вверх как образец неприступности. В Альпах я давно уже позабыл, что бывают такие чувства. Иногда мы через Поля осведомлялись у носильщиков или крестьян, как называются эти вершины. Ответы почти всегда были одинаковы – «гора», «белая гора» или «большая гора». Наконец дорога выбежала из долины и тут же стала подыматься на другую гряду, казавшуюся необыкновенно высокой, но стоило только вскинуть голову, как на нее начинали страшно давить нависшие сверху стены – так что, переводя глаза, нельзя было не ощутить – это чувство было сродни почти физической боли или головокружению – громадной разницы между двумя этими точками притяжения взгляда. Следом за рисовыми полями и банановыми плантациями пошла череда обрывающихся в пропасть полей ячменя и бататов, наполовину еще прикрытых снегом. Потом надо было спускаться в другую долину, еще более глубокую, чем та, первая, по которой мы пробирались, а пройдя по ней до конца и поднявшись наверх, по ту сторону склона мы обнаружили другие горы и другой мир: Тибет.
Должно быть, мы неосознанно пересекли главную горную цепь Гималаев, ведь у нее нет четко выраженной границы: водораздел – расхождение вод, по милому выражению XVIII века, – начинается дальше к северу, на широких безымянных нагорьях – довольно пологих и сравнительно невысоких. Вот почему все великие реки, истоки которых рождены в Тибете – Инд, Сатледж, Брахмапутра, Салуин, Арун, – пробиваются сквозь величайшие горы мира и обрываются вниз, прорезая ущелья немыслимой на земле глубины – отчего высота этих громадных гор словно удваивается.
Возможно, было бы лучше, если бы мы попытались сразиться с нашей вершиной, поднявшись с юго-востока, – тогда не пришлось бы делать этот огромный гибельно опасный крюк по Стране снегов? Но нет: доступ туда нам был закрыт – местные племена еще не замирены, и даже войска раджи, несмотря на поддержку гуркхов, не решаются заходить туда надолго, совершая только краткие вылазки; следовательно, не могло быть и речи о том, чтобы мы провели там целых два месяца.
Впрочем, имелись и географические причины, мы полагали, что юго-восточный склон окажется гораздо более крутым, высоким и ветреным. А кроме того, мы надеялись на краткую передышку в монастыре Гампогар, у самого подножия горы; он представлялся нам тихой гаванью, и, конечно же, мы будем счастливы вкусить его гостеприимство.
Но пока мы еще стояли на гребне индийской горы.
В Шамони весною, чтобы ускорить таяние снега и поскорее начать пахоту, крестьяне бросают чернозем прямо на заснеженные поля; и каждый год люди носят землю на эти ноля с низин в верховья на собственных спинах. Вполне вероятно, местные крестьяне пользуются теми же приемами: лето здесь слишком коротко, и каждый клочок земли еще более драгоценен, чем в Альпах.
Но мы все шагали вперед, не останавливаясь, так что я не успел это выяснить. И потом, я ведь не говорю на местном наречии.
Почти каждый день шли дожди. Наш отряд пробирался по лесам, прорываясь сквозь широкие сети частой липкой паутины – вдали, увязая в ее клейких нитях, черной тенью маячила голова идущего впереди; как я подозреваю, именно поэтому уже на второй день пути Клаус велел великану Абпланалпу возглавить нашу колонну, хотя, конечно, он не мог сознаться в столь неблаговидной причине.
По мере того как мы продвигались вперед, пейзаж постепенно менялся. Леса уступили место полям, поля сменились новыми лесами, за ними возникли заросли рододендронов и, наконец, потянулись альпийские луга. Мы добрались до перевала и немного отдохнули.
За перевалом открылась совсем иная картина. Не было больше ни лесов, ни долин – одна только голая пустошь, мрачный ребристый скат. Деревенские домишки – беленные известью стены и плоские крыши – лепились у скал, выщербленных тысячелетней эрозией. Казалось, сама земля тут исходит тоскливым криком; на каждом шагу остро ощущается эхо разразившейся здесь когда-то давней геологической катастрофы. Горцы были смуглокожими и узкоглазыми. Язык тоже изменился. Многие из наших носильщиков хотели уже вернуться домой. А здешние крестьяне слишком заняты на полях и слишком малочисленны, чтобы мы могли заменить ими наших кули. Как и предвидел Клаус.