Брюнетто Латини,[111] 1245 год. Учитель Данте. Но описание воздуха Олимпа можно найти уже в «Одиссее».
Горло у меня пересохло, это – правда. Но напиши я свое имя на снегу – уже завтра оно сотрется.
Если я хочу жить, я должен подняться и вернуться в четвертый лагерь. Но у меня больше нет сил. Я умираю.
Мэммери пропал на Нангапарбате в 1895 г. вместе с гуркхами Кабиром Буракохти и Рагобиром Сингхом. Известно, что высота была не такой уж большой. Полагают, что его застигло обрушение висячих сераков.
Имен гуркхов никогда не упоминают. И так же редко вспоминают имена альпийских проводников. Они – просто помощники.
Обо мне с Мершаном, быть может, вспомнят. Но не об Итазе и Абпланалпе.
Фон Бах старается приподняться и сесть.
Мои пальцы оледенели.
Он не может расстегнуть куртку.
Ноги, вероятно, – тоже, я их совсем не чувствую. Возможно, их придется ампутировать.
Разумеется, если я вернусь.
Ноги меня уже не держат.
Он повернулся к невидимой вершине. Там, в вышине, золотился сланец, сиявший сквозь кружащийся снег, на котором играли его лучи.
Она смотрит на меня, подумал он. Сертог – «Золотая Крыша». Если бы здесь обитали милосердные боги, они, конечно, пришли бы мне на помощь. Но здесь нет ничего, кроме снега и ветра. А тот Бог, в которого верую я, – Его здесь нет. А может быть, Он – здесь. Но я никогда не попрошу Его о помощи. Да свершится воля Его!
Ибо у меня ее больше нет.
А как же Мершан – его следы ведут прямо к подножию «золотого жандарма», но затем, похоже, сворачивают налево… Почему?
Почему они не ведут к вершине?
Отсюда ничего не видно.
Фон Бах хочет позвать, но у него не хватает сил.
Надо будет извлечь уроки из нашей экспедиции: высота медленно подтачивает силы, ослабляет тело и пожирает разум – и действует незаметно. Это не так, как на воздушном шаре, где поднимаешься так же быстро, как спускаешься. В горах ты чувствуешь себя хорошо до тех пор, пока не станет плохо. А потом, когда станет плохо, уже слишком поздно.
Надо записать это, чтобы те, кто пойдет за нами, не совершили той же ошибки: на большой высоте следует оставаться как можно меньше, продвигаться вперед – быстрыми рывками и время от времени нужно спускаться вниз, чтобы восстановить силы.
Это – парадокс из тех, что так любил Мершан. Чтобы получить шанс покорить высочайшие вершины миры, избегайте долго оставаться на высоте.
Это будет забавно.
Я всегда чувствовал, что высоте есть что мне сказать. Альпинизм неизменно был для меня откровением, отложенным на потом. Теперь я наконец понял смысл этого откровения. Он в том, что смысла нет. Мир всегда был немым, вот почему я так старался расслышать его голос. Единственное послание, данное нам от Бога, в том, что Он навсегда останется невидимым.
Бог существует; Бог – это тишина.
С трудом он переводит взгляд на Сильверхорн.
Лик, привидевшийся ему там, далеко внизу, исчез; теперь он не видит ничего, кроме гряды шипастых сераков и полос сланца, заметаемых снегом. Снег и лед – картина чуждого мира, в котором нет места человеку.
Говорят, что умирающие от холода и усталости просто засыпают счастливым сном, перебирая свои лучшие воспоминания, что смерть, в сущности, их не касается; она всегда где-то вовне и просто витает над ними – вечно непостижимая, как Господь, на которого я уповаю.
И разумеется, лед хранит их тела нетронутыми разложением, потом их находят невредимыми – сотни и тысячи лет спустя.
Собственно говоря, из гренландских ледников или антарктического ледяного щита вышло бы гигантское природное кладбище, где можно было бы хранить мумии всего человечества.
И фон Бах начинает тихонько напевать себе колыбельную:
продекламировал Клаус сегодня вечером. «На горных вершинах царит покой, и скоро ты тоже узнаешь покой». А знаете ли вы, Даштейн, какая величественная гора вдохновила Гёте на эти бессмертные строки? Горушка Гихельхан в лесах Тюрингии. Менее тысячи метров высоты!
– Он просто хотел сказать, что для того, чтобы обрести мир и покой, незачем подниматься на Сертог, – заметил я.
Фон Бах не спустился. Мы хотели спасти одного человека, а потеряли двоих. И однако, если бы фон Бах не вызвался первым, я тоже отправился бы на помощь Мершану. И героизм тут ни при чем, само это понятие, одно это слово уже внушает мне ужас; просто таковы обычный риск и правила игры, принятые нами задолго до того, как мы пришли на эту гору.
Клаус продолжает разговор, пока не наступает ночь. Думаю, он говорит больше для себя, чем для меня.
