– Мир сошел с ума, – возмутилась Эмилия, – женщина с прекрасной фигурой, с красивой грудью, бедрами, не дохлый комар, и… сбрасывает вес. Вот он, навязанный нам не пойми кем не русский стандарт красоты. Сейчас покажу вам картины художников девятнадцатого века. Сразу поймете: вы красавица, настоящая, а не анорексичка, которых пропагандируют женские журналы. Пойдемте.
Хозяйка встала и открыла дверь в стене, я увидела двадцатиметровую комнату, стены которой покрывали полотна, несколько столов и сидящих за ними людей. Впереди на подставке стояла ваза.
– Ой! Простите, Вера Игнатьевна, – смутилась владелица клиники, – мы помешали вам.
– Нет, нет, я уже закончила занятия, – ответила женщина лет пятидесяти, которая рассматривала рисунок одного из учеников.
– А можно и нам с Танюшей взглянуть? – спросила Эмилия.
– Конечно, – разрешила учительница, – мы не скрываем своих успехов.
Вместе с Вяземской я приблизилась к худому мужчине, возраст которого затруднялась определить. Встречаются такие лица, глянешь справа, человеку тридцать, посмотришь слева, а ему все пятьдесят.
– Егорушка! Какой прогресс, – начала восторгаться моя спутница, – линии твердые, образ получился невероятно красивый. Правда, Танечка?
На листе изображалось то, что называют «каляки-маляки». Многие любящие матери бережно хранят такие рисунки с надписью: «Мамачьке в день Восьмова марта». Но мы находимся не в детском саду, и весенний праздник давно прошел. Я быстро взглянула еще раз на Егорушку, который сидел со счастливой улыбкой на лице, и принялась выражать восторг.
Минут через десять, посмотрев еще и настоящие, очень даже недурные картины на стенах, мы с Эмилией вернулись в гостиную.
– Спасибо, что похвалили Егора, – поблагодарила Вяземская. – Многие думают, что он почти ничего не понимает, но я уверена: мужчина сохранил интеллект. К сожалению, он немой, мы не знаем, что с ним произошло. Я его забрала в свое время из муниципального интерната. Бедняга! Он первые месяцы даже лишний кусок хлеба в столовой взять боялся, наверное, его били!
– Ужасно, – вздрогнула я.
– Хорошо, что вы не знаете, как в некоторых учреждениях обращаются с теми, кто не может постоять за себя, – воскликнула Эмилия. – Танечка, вы уж простите Филиппа. Как и многие мужчины, он гневлив и не любит попадать в дурацкое положение, да еще на глазах у людей. Он не вас ругал, сын так свои эмоции относительно ситуации выражал. Ничего личного. Не покидайте нас. Ваша свекровь прекрасная женщина, она очень о вас беспокоится. Не ради доктора, ради своего здоровья не прерывайте лечения. Маслов не хам, у него просто сдали нервы. И если вы нас покинете, то может случиться, что никогда не вспомните всю свою жизнь.
– Вы правы, – вздохнула я, – у меня тоже сдали нервы. Остаюсь!
– Умница! – обрадовалась Эмилия. – Мне на самом деле стыдно, что Филипп так себя повел. Да и он очень переживает. Больше такого не повторится.
– Вы называете Филиппа Андреевича сыном, – сказала я, – Карина и Фаина говорят, что он ваш племянник. Запуталась я.
Эмилия Францевна поправила жемчужное ожерелье.
– Немудрено, что вы ничего не поняли. Ни то и ни другое. Общей крови у нас с Филиппом нет ни капли. Он друг моего погибшего сына. Маслов – человек удивительной силы воли и с непоколебимой целеустремленностью. Мальчик рос в приюте, он очень рано понял: никто ему в жизни не поможет, надо самому вылезать. Окончил школу с золотой медалью, что редкость для мальчика-сироты на гособеспечении. Подал документы в мединститут, там я его впервые увидела и была поражена. Приемной комиссией руководил идиот, который отказал отличнику, не взял у него документы. Причина, по которой перед юношей с золотой медалью закрыли вход в вуз? У него уродливая внешность. У Филиппа была заячья губа и птоз верхних век, они не до конца открывались. В приюте не позаботились сделать операции. И как поступил абитуриент? Ушел плача? Нет. Он спокойно объяснил идиоту в приемной комиссии, что тот нарушает закон, подвергает его дискриминации. Говорил со знанием дела, прямо как юрист. Потом Филипп пошел к ректору. В результате он поступил в институт, окончил его с красным дипломом. Я была очень рада, что он дружит с моим Андрюшей.
– Сейчас у доктора Маслова нормальное лицо, – заметила я.
– Неужели вы не видели его шрамы? – поразилась Эмилия.
– Они украшают представителя сильного пола, – улыбнулась я, – но, если честно, я не заметила рубцов.
– По моей просьбе Филиппу сделали несколько операций, – объяснила Вяземская. – Весьма удачно. Когда Андрей погиб, Маслов от меня не отходил, поселился в моей квартире, не оставлял ни на минуту одну. Я считаю его своим сыном.
Мы поговорили еще минут пять, и я ушла, на сей раз одна, без сопровождения Фаины.
День выдался длинным и нервным. Я села в саду на скамейку, хотела обдумать ситуацию, ощутила дискомфорт в правом боку, нащупала в кармане нечто, доставляющее мне неудобство, засунула в него руку и вытащила пластмассовую уточку размером с мой указательный палец. Похоже, я нашла детскую игрушку.
