– Ты можешь сказать по-человечески, что с тобой произошло?! – Я тоже начала кричать.
– По-человечески?! Да разве ты понимаешь, что это такое?! Ты же дура, сумасшедшая дура, ты все мне испортила! – Он задыхался, и мне было страшно видеть, как он хватает воздух искусанными, пересохшими губами. – Ты меня убила, убила, дура, ненавижу тебя, убирайся!
Я медленно поднялась. Колени онемели, голова казалась невероятно пустой. Страшнее всего было то, что мне стало больно. Он гнал меня, оскорблял, и мне было больно. Я могла сколько угодно уверять себя, что больше его не люблю… А мне было больно. Я в самом деле оказалась дурой. Но наверное, нельзя поумнеть по заказу.
– Ты еще здесь? – Он открыл глаза. Они потемнели от слез, в зрачках плавало отражение ярких лампочек люстры. – Убирайся, я сказал!
– Я уйду, только скажи: что случилось?
Эти слова и спокойный тон дались мне нелегко. Меня трясло, я сама готова была заплакать. Женя приподнялся на локте и бросил мне в лицо:
– Мне предложили место в мальчиковой группе! Вот чем это кончилось, дура!
И, упав на подушку, он снова заплакал, уже тихо, бессильно, как обиженный ребенок. Я присела рядом на диван. Ноги меня не слушались. Встать и уйти. Разве это легко – уйти? Дело не в том, что некуда. Меня ждал отец – я знала, что он ждет. Что он один, вероятно, не верит, что мы все-таки поженимся. Мама верила. Иначе она уже приехала бы за моими вещами. И за мной в их числе.
– Расскажи, – попросила я, касаясь его руки. Он отдернул пальцы, будто его укусили:
– Пошла вон!
Я заставила себя встать. Вышла из комнаты. Куртка висела у двери. Мои ботинки – вот они. Нужно только одеться, взять сумку. Что дальше? Поехать к родителям? Сказать, что я буду жить в своей прежней комнате. Мне постелят чистое белье, накормят вкусным ужином. Я никогда не научусь готовить так, как мама. Первая ночь пройдет в слезах, вторая, наверное, так же. Потом мне станет легче. В ЗАГСе сказали, что за два дня до бракосочетания мы должны, явиться еще раз, подтвердить свои намерения и оплатить услуги. Ну и что, они просто нас не дождутся. Тысячи пар не являются к назначенному сроку. Есть, думаю, и такие, которые не приходят даже на собственную свадьбу. И ничего. Все живы-здоровы. Как-то устраиваются.
Я вытерла глаза. Из комнаты доносились глухие рыдания.
Я никуда не ушла. Через час он перестал плакать. Через два все мне рассказал, судорожно вздыхая и прижимаясь лицом к моему плечу. Я обнимала его, гладила по голове и уговаривала, что все будет хорошо. И сама плакала, заливая слезами его великолепную стрижку. Волосы у него на макушке слиплись и встали дыбом. Ему предложили место в мальчиковой группе – новый проект, перспективный и модный. Практически беспроигрышный. Роль красавчика – как раз требовался такой. Уже нашли паренька с приятной «рабочей» внешностью, а также мальчика, который выглядел «экзотически» (татарина), а также «дурачка» и «качка». Нужен был еще и «красавчик», соответствующий европейским стандартам: немножко «не наш» и все же свой, родной. Эту должность и предложили Жене.
– И больше ничего, ничего. – Он крепче прижался к моему плечу. – Я сказал, как же так, мне же обещали группу… А он, он….
– Роман? – Я гладила ершик на его затылке, волосы кололи мне пальцы. – Это все придумал Роман, я уверена…
– Конечно он, кто же еще! – выдохнул Женя. – Сказал, что, если меня это не устраивает, я могу катиться ко всем чертям. Что для меня и это слишком хорошо. У меня, видите ли, голоса нет! А когда я пришел, у меня почему-то был голос!
– Я так и не слышала, как ты поешь, – осторожно проговорила я.
– И не услышишь! – Он оттолкнул меня и повернулся на бок, уставившись в стену. – Я все это бросаю к чертовой матери. – И вдруг застонал, сжимая промокшую подушку:
– Боже мой, что я наделал, что я наделал…
Он повторял это как заведенный, и не было средства его остановить. Сейчас я могла вытянуть из него что угодно. Он повторял «что я наделал», а я не решалась спросить – что? Истерика продолжалась почти до утра. Я пыталась поить его валерьянкой, извела, наверное, ведро воды, стараясь влить в него хотя бы полстакана… Соседи несколько раз стучали нам по батарее, но мне было на них наплевать. Пусть они явятся сюда и я им покажу!
На рассвете он затих. У него уже не было сил плакать; Женя попросил погасить свет – его опухшие глаза болели от ярких лампочек. Я погасила люстру и уселась на диване. Сигарета тлела и периодически гасла. Что-то бормотало радио. Когда я успела его включить? Женя лежал неподвижно, будто мертвый. И все это очень напоминало похороны.
– Брось все это, – сказала я. – Вернешься в магазин. Если там нет места, устроишься куда-нибудь еще. У меня есть знакомый на одной новой радиостанции. Хороший парень. Может, он найдет тебе какое-нибудь место.
Женя молчал.
– Это еще не конец света. – Я склонилась над ним, пытаясь понять, спит он или все же слышит меня. – Все будет в порядке. Ты мне скажи только одно…
Он шевельнулся. Не спит.
– Скажи правду, и я сделаю все, что захочешь, – пообещала я. – И больше никогда об этом не спрошу.
