Широкая протока ведет из озера в море. На этом острове, оказывается, есть свое озеро. Вода в протоке вроде как соленая, течение – то туда, то обратно, смотря по тому, идет отлив или прилив. Лагерь находится как раз на месте впадения протоки в океан. В общем-то Полина и не думала, что перед ней протока, пока не услышала, что это протока. Так часто было в этой поездке: смотришь, но не видишь, не можешь назвать то, на что смотришь. Используешь широкие определения.
Некоторые валяющиеся под ногами водоросли неожиданно оказываются морской капустой, черные точки на водной глади – нерпичьими головами. Не исключено, что если сфокусироваться и получше разглядеть детали пейзажа, узнать настоящие названия и смысл этих деталей, фрагментов, мазков, которыми выписан этот дикий пейзаж, то узнаешь и то, что и не нужно знать, что внесет беспорядок в твою ясную жизнь. Узнаешь опять о каких-нибудь опасных мигрантах, дошедших до Якутска. Не хотелось бы этого всего, лишнего, хлопотного, природного. Полина сильно и не вглядывалась в окружающее, ей достаточно было небольшого обжитого пятачка возле палаток да общего взгляда в морской горизонт на закате.
Застрявший кит так и остался лежать в протоке на прежнем месте, а Полина в штабной палатке смотрела в записи, как у него из-под брюха в воде при каждом движении хвостом расходятся бурые облака крови и течение сносит их.
– Заяц, ну что ты такой у меня глупый и мокрый? Давай, понемногу бери себя в руки, – уговаривал Данила, полный терпения, вытирал ей слезы тыльной стороной ладони, целовал в лоб.
– Да, извини, Дань. – Полина сидела в своей палатке, доставала из пачки новую салфетку и решительно сморкалась. – Кита так жалко. Так хочется его как-то спасти. Всё, всё, я уже успокоилась. Мне уже лучше, спасибо тебе. Я – размазня.
Она гладила его по руке и говорила идти работать, не тратить на нее время. Она через пять минут придет к костру. Но тут же голос ее менялся:
– Просто я абсолютно не подписывалась сидеть и глядеть, как на моих глазах умирает живое существо. Мне такое удовольствие сто лет не нужно.
– Да не умирает он, зая.
– Герман сказал, что от своего веса может раздавиться, когда отлив посильнее…
Потом они сидели на берегу с Маришей.
– Как началось с этим деревом… И еще я ненавижу всю эту тупую природу и кита тоже за его тупость… Поплыть на мель! Может, он больной какой-нибудь? Они же, говорят, выбрасываются на берег время от времени.
– Я тоже на даче больше недели не могу, – поддерживала Полину Мариша. – На природе всегда так. Мысли всякие в голову начинают лезть.
– На природе и правда, наверное, только умственно ограниченные, психологически неразвитые какие-нибудь жить могут все время. Кому вообще ничего не лезет в голову. Медведи, ё-мое…
– Ну, подруга, это ты перегнула. Ты же у нас умничка, давай держись.
Мариша права. И Полина берет себя в руки и снова становится умничкой. Даже не для других умничкой, а для себя, так, чтобы нравиться самой себе и уважать себя. Заканчивает со слезами и соплями, пытается взглянуть на вещи твердо и трезво, по-взрослому.
День серенький, без ветра. Все вокруг немного грустное, вялотекущее такое. Это даже красиво – девушка с серыми глазами, берег моря, влажный от тумана, серый галечный пляж и сквозящее ощущение какой-то утраты из-за этого кита. Дождь ли, слезы ли, прощание, и отходит пароход…
Полина глядит на носки своих трекинговых ботинок у самого уреза воды. Какая у нее нежная, тонкая, беззащитная шея выглядывает из воротника куртки! Не правда ли? Какие тонкие запястья! Спрятала ладошки в рукава, стоит на берегу моря потупившись, мило скосолапившись – носки вместе, пятки врозь, волосы закрыли лицо.
А вот она уже пытается лихо запустить по воде камень так, чтобы сделать блинчики.
Снять бы это на пленку, именно на пленку, так, чтобы она состарилась, покрылась царапинами, немного выцвела. Снять на старинную камеру без звука, чтобы звук был только от работающего киноаппарата, а потом посадить постаревшего Данилу в темной комнате, одного. И на белом полотне проектора под стрекот киноаппарата появится молодая и невозвратная она на берегу океана со своими тонкими беззащитными запястьями и занавесившими лицо волосами. А вот она пытается запустить блинчики – сердце сжимается. Это так грустно!
Гораздо легче было бы, если б была связь. Она бы разместила уже несколько раз свои чувства в постах, увидела бы отклики на свои чувства. Кто-то поддержал бы, посочувствовал, кто-то, как Мариша, немного остудил бы накал эмоций. Кто-то взглянул бы на все это с совершенно неожиданной стороны. Кто-то среагировал бы абсолютно по-свински, и на него можно было бы разозлиться. А тут на кого злиться? На кита? На Даньку?
Два-три десятка отзывов от разных людей – и твои чувства приглажены, выправлены и поддержаны. Два-три десятка откликов, и ты уверена в правильности и законности своих чувств. Ты переживаешь их с чистой душой. И точно знаешь, о чем именно переживаешь.
Полина оставляет следы на темном песке пляжа и сочиняет в уме воображаемый пост.
