— К сожалению, джентльмены, моя клиентка лишена права заявить, что заявление миссис Уотсон является чистой ложью. — Он возвысил голос. — Эта безупречная леди поведала нам о диалоге, который происходил наедине между ней и ответчицей — о так называемом признании, — прекрасно зная, что ответчице не дано права выступать в суде.
Судья Уайлд кивнул и громко прокашлялся.
— И это лишь одно из отрицательных последствий параграфа английского закона, запрещающего разводящимся сторонам давать показания, — параграфа, который я надеюсь однажды увидеть аннулированным.
— Мы все на это надеемся, милорд, — с широкой улыбкой произнес Хокинс. Затем заглянул в свои записи, и лицо его снова приобрело суровое выражение. — Вы утверждаете, что в начале 1862 года «ваше сердце отвернулось» от ответчицы, поскольку к тому времени вы полагали, что ее связь с лейтенантом Милдмеем продолжается. Однако я располагаю письмом, датированным 15 июня, то есть спустя полгода после предполагаемого признания ответчицы. Это ваш почерк?
Она неловко водрузила на нос очки и всмотрелась в строчки.
— Полагаю, мой.
— В таком случае я зачитаю суду отрывок из него:
«Моя дорогая Хелен!
Сожалею, что вызвала твое неудовольствие тем, что позавчера ушла, не дождавшись, когда ты ко мне спустишься. Поскольку обычно мне позволяется заходить в твою комнату в любое время дня, то, что ты занята туалетом, показалось мне недостаточно веской причиной отказа повидаться со мной. Но довольно об этом; жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на пустые ссоры; а настоящие друзья встречаются слишком редко, чтобы ими разбрасываться. Пусть это будет лишь апрельским дождиком, и пусть снова воссияет солнце.
Всегда преданная и любящая,
Свидетельница облизнула пересохшие губы.
— Согласитесь, это письмо доказывает, что между вами сохраняются самые сердечные отношения?
Ее глазки забегали от судьи к присяжным.
— Внешняя форма этой дружбы осталась, — бормотала она, — хотя внутри уже все умерло.
— Поразительное лицемерие!
— Мне не хотелось огорчать адмирала открытым разрывом…
Хокинс пристально смотрел на нее.
— Здравый смысл поможет джентльменам из жюри рассудить: либо вы лжете в этом письме, уверяя ответчицу в своей любви, либо лжете сейчас, то есть на самом деле этого разрыва не было, потому что в 1862 году вы не считали женщину, к которой обращались с этим письмом, виновной в супружеской измене, поскольку того признания, которое вы ей приписываете, попросту не было!
— Нет-нет! — Миссис Уотсон схватила стакан и, давясь, отпила.
Хокинс хищно склонился к ней.
— Еще мне хотелось бы знать, как вы можете с такой точностью помнить день предполагаемого признания?
— Я записала его в своем дневнике.
От изумления его тонкие брови взлетели вверх.
— С какой целью, позволю себе спросить?
— Так… Я не знаю… Был какой-то импульс…
— То есть на самом деле у вас был импульс, план, намерение однажды расстроить брак вашей дорогой Хелен?
Боувил вскочил:
— Милорд, я категорически возражаю против…
— Я согласен выразить это иначе, — уступил Хокинс. — Миссис Уотсон, предвидели ли вы, что однажды будете давать показания против нее во время бракоразводного процесса?
— Нет!
— Во время бракоразводного процесса, главной и первоначальной причиной которого являетесь вы сами! Когда в прошлом месяце истец пришел к вам, — гремел Хокинс, не давая ей вставить слово, — вы, жена священника, сразу стали оправдывать его ревнивые предположения! Вы даже не попытались, как подобает благочестивой христианке, успокоить его тревогу и помочь сохранить семью, а немедленно наняли сыщика для слежки за его женой. Ничего не скажешь, вы действовали очень ловко и быстро!
— Адмирал находился в крайне расстроенных чувствах, — возразила миссис Уотсон.
— Поэтому вы сами нашли ему адвоката для получения развода — кстати, абсолютно наперекор учению церкви вашего мужа. Вы подталкивали его бросить леди, которой всегда завидовали из-за ее красоты и привлекательности, из-за прекрасных детей и высокого положения в обществе на Мальте. Леди, которой вы втайне поклялись отомстить еще с того момента, когда она пожаловалась, что вы заигрываете с ее мужем.
— Но, право… — приподнялся Боувил.
Но Хокинс уже обращался к присяжным:
