- При том, что за вас попросил любовник Виктора, которому тот никогда и ни в чем не отказывал, - Люциус наклонился к доверчиво подставленной шее мальчишки, смотря на него из-подо лба, и следующие слова вымолвил одними только губами, но Макмайер смог их прочесть. – При том, что за вас попросил Джулиан Морган, - и алые губы коснулись шеи омежки, жадно всасывая кожу и вырывая из уст Эли страстный крик, в котором утонул пораженный выдох Коула Макмайера.
Мысли ошалело метались в голове, от крайности к крайности, то обрушиваясь на него пониманием, то увлекая за собой в неизвестность. Десять лет во лжи, чтобы после ему распахнули веки, позволив узреть правду, но при этом утопив по самую макушку в грязи. Конечно же, Макмайер не был наивен, он предполагал, догадывался, что вся система дал-эйрин – это яблоко с гнилой сердцевиной, но суть была в том, что он уже вкусил этот запретный плод, причем не только что, а, получается, ещё десять лет назад, когда перестал быть Морганом, наивно предполагая, что новое имя стало началом и новой жизни.
Все эти десять лет он был всего лишь игрушкой в чужих руках: в сетях системы дал-эйрин, которая дергала за ниточки под названием Служение, Долг, Нравственность, в планах высокородных, для которых он был всего лишь разменной монетой, даже в мыслях собственного папочки, который вытрахал ему место на пьедестале подле себя. Что ж, каждый родитель любит своего ребёнка по-своему. Любовь Джулиана оказалась с привкусом алчности и похоти, но Коул теперь даже не знал, имеет ли он право осуждать его за подобные методы, ведь, получается, папа о нем заботился, о своем слабеньком альфочке, или же навязал ему очередную, не менее значимую, чем тридцать лет назад, роль.
Как бы там ни было, но у него ещё был выбор. Он мог пересилить себя, обуздать свою похоть, преклонить сущность, задушить гон, подняться и уйти, оставив самозабвенно целующихся омег наедине, в этой квартире, наполненной смешавшимся ароматом вишни и миндаля. Да, мог. Такое решение было бы правильным. Соответствовало бы понятию Долг, вписывалось бы в рамки понятия Служения, было бы более чем наглядным примером понятия Нравственность, но и от того, что он просто посмотрит, посмотрит на то, как это – принадлежать высокородному, принадлежать Люциусу Нойманну, мир не рухнет, а его собственные убеждения и приоритеты всего лишь отойдут на второй план. Пусть и на короткий миг, но Коул Макмайер, всегда безупречный и правильный, мог позволить себе снова стать сыном Джулиана Моргана.
- Люциус… Люциус… Люциус… – стыдливо, на жадных выдохах шептал омежка, то прижимаясь к партнеру ещё сильнее, желая его прикосновений, ласк, поцелуев, то пытаясь оттолкнуть брюнета, цепляясь за его плечи, дергая за волосы и запрокидывая голову назад, будто это могло остудить пыл Нойманна, с той же, лукавой усмешкой припадающего к тонкой изящной шейке, на которой уже рисовались следы его неподдельной страсти.
- Люциус остановись… прошу… – захлебываясь, пытаясь сползти с колен омеги, умоляюще шептал Эли. – Пожалуйста… он же смотрит… – омежка выгнулся, прижимаясь точеными бедрами к любовнику и запрокидывая голову. Макмайер едва сдержал коварно сдавивший горло стон, утопая в стыдливой зелени глаз мальчишки, в глубине которых полыхал огонь безумной страсти. Страсти не только к Люциусу, который крепко, собственнически, физически и ментально, удерживал омежку в своих объятиях, но и к нему, свободному альфе, словно тем самым давая понять, что у него, слабого и бесперспективного, есть то, что не может дать ему даже высокородный. Он, альфа, мог подарить малышу пыл и жар десятка оргазмов, растянув его попку своим членом и повязав его узлом.
- Ну, и пусть, - проворковал Нойманн, одной рукой поддерживая омежку, плотно обхватив его талию, а второй медленно, с наслаждением, будто снимая обертку с излюбленного лакомства, расстегивая рубашку любовника. – Ты же сам чувствуешь, насколько противоречив этот упрямый альфа, как дрожат, но держатся его щиты, - брюнет взглянул на Коула поверх плеча мальчишки, одновременно приподнимая рубашку, позволяя мужчине увидеть округлые светлые ягодицы своего любовника, сейчас напряженные и беззащитно оглаживаемые ладонью высокородного. – А нет ничего слаще, малыш, чем наблюдать за медленным, томительным, сжигающим поражением бунтаря.
- Люциус! – вскрикнул Эли, словно задыхался в нежности и ласке, и его тонкие пальчики ещё требовательнее впились в плечи Нойманна, а тело выгнулось, подалось вперед, навстречу желанной ласке, которая для Макмайера так и осталась таинством.
