Каждый спасается от собственных страхов, как может. Добровольно заперев себя в ограниченном пространстве своей квартиры, Кирилл, страдающий агорафобией, уже два года не выходит из дома. Но панический страх настигает его даже здесь, толкая на убийство, причины которого теряются в успешной жизни и любви молодого рок-певца Макса Соловьёва. Бывший воспитанник детдома, сумевший стать талантливым музыкантом, – яркий пример исполнения мечты и сильного характера, способного прошибать стены. Откуда тогда тоскливое отчаяние, накрывающее Макса всякий раз, как только он уходит со сцены и остаётся один? Быть может, ответ найдётся в стенах Городской психиатрической больницы, где лежит пациент, которому что-то известно о тайне Макса…
Я убил его. Того, кто уродливо издевался надо мной все эти годы. Того, кто, притворившись моим другом, скалил зубы в отвратительной насмешке за моей спиной. Того, кто сам пытался меня убить несколько раз. И кого я ненавидел так сильно, что решился на убийство.
…Страх рождается в каждом живом существе, он помогает выжить и избежать опасности. Последний раз я выходил из своей квартиры на улицу почти два года назад. Попрощаться с мамой. На кладбище стояли две её подруги и бывшие коллеги по работе, мама в последние годы почти ни с кем не общалась. Я тогда ничего не соображал, все мысли превратились в один густой кисель, будто слиплись в голове. Только чувствовал, что те четыре стены, в которых я существовал уже много лет, сжались ещё больше. Мой мир стал совсем маленьким. Больше вообще не хотелось выходить на улицу. Никогда.
До девяти лет я, по-моему, ничего не боялся. Носился на самокате, гоняясь за ветром, думал, что неплохо бы стать дальнобойщиком. У нас во дворе жил один такой. Крепкий дядька, очень добрый, часто рассказывал нам, мальчишкам, истории о своих рейсах. Думаю, много чего специально выдумывал, чтобы ребята слушали его, открыв рот. И я ловил каждое слово, живо рисуя в воображении наполненную романтикой жизнь. Сколько всего можно увидеть, огромный мир вокруг. А потом мы с родителями переехали в другой город. Была ранняя осень, в поезде ещё не топили, зато был сквозняк. Ночью мама кутала меня в свитера и колючее одеяло, но это не помогло. Я всё равно заболел, ангина с осложнением. Меня мутило, температура под сорок. За окном улыбалось октябрьское солнце, особенное, немного похожее на розовый грейпфрут. Я давно заметил, как оно играет бесчисленными бликами всех оттенков, в зависимости от времени года. Осенью, из-за краснеющих листьев, солнце казалось мне искристо – розовым. А весной отсвечивало зеленью. Форточка в моей комнате была чуть-чуть приоткрыта, и солнечные лучи радостно вливались сквозь небольшую щель. День тёплый. Во дворе бегали орущие мальчишки, раздражая громкими криками и смехом мою больную голову. Мне тошно, жарко, голову выламывает, а в ушах этот смех.
Когда я вышел через три недели на улицу, мальчишки так же бегали, гоняя мяч. Для меня ни у кого не нашлось ни дружеского «привет», ни одобрительной улыбки. Оно и понятно, я был новеньким, чужаком для них. Но я уверенно подключился к игре, стараясь побыстрее перехватить мяч. Помню, что бежал изо всех сил, хотя после болезни ноги были, как не свои, тяжёлые, ватные. И от свежего воздуха с непривычки кружилась голова. Я упал прямо в грязь. Когда мальчишки рассмеялись, у меня резко сжало виски, сердце заколотилось, а желудок скрутило так, будто сейчас обделаюсь. Стало жарко, и липкие противные капли пота поползли по спине. Я с трудом поднялся, чувствуя, как ноги отказываются мне подчиняться и вязнут в грязи. Слабость разлилась по всему телу, мешая сделать следующий шаг. Споткнувшись, я снова упал. А они продолжали хохотать всё громче. У меня ещё долго звучал в ушах их беспощадный смех, когда я плакал в своей комнате. Мне хотелось теперь только одного: никогда больше не выходить к ним на площадку, а сидеть в своей квартире, где хорошо и безопасно.
По-моему, с этого всё и началось. Такие панические атаки повторялись потом ещё много раз, мозг как будто настойчиво хотел мне объяснить: на улице плохо, дома прекрасно. Я стал избегать улицы и людей. Всё больше и больше проводил времени в своей комнате среди знакомых вещей, отыскивая любые предлоги, лишь бы не выходить оттуда. Интересно, слова «смех» и «страх» оказывается похожи. Начинаются и заканчиваются одинаково. До сих пор плохо реагирую на громкий смех, хотя мне уже тридцать.
Сегодня, когда разбирал старые коробки в кладовке, нашёл много маминых вещей, которые сложил туда после её смерти. В углу лежала какая-то макулатура, журналы, тетради. Давно надо их выбросить. Я стал быстро заталкивать весь этот хлам в ведро. Почему-то вспомнил, как мама много лет назад ругалась со своей подругой, как раз около кладовки, в коридоре. Та называла её эгоисткой.
– Это так удобно, сделать сына недееспособным! – косясь на мою комнату, раздражённо говорила подруга. – Чтобы он всегда был рядом! И никогда не имел своей жизни. Он болен, его надо лечить!
– Кирилл просто особенный. Умный. Я не буду его силой заставлять выходить на улицу, если дома ему лучше, – тихо, но твёрдо отвечала мама.
