Балашов сел в карету, а я в сани.
Приехав домой, тотчас послал за Фоком, чтобы он немедленно принял все дела, согласно рапорту, заготовленному министру и им подписанному, о котором говорено прежде.
На другой день, в 12 часов утра, был я потребован к государю и принят был в большом кабинете.
— Балашов сказал мне, что он крайне вами недоволен и что даже ни он с вами, ни вы с ним служить не хотите. Я догадываюсь… — Государь засмеялся. — Донесение его как-то неясно, сбивчиво, а сваливает вину на вас, что вы не умели быть ему помощником.
— Я первый отказался с ним служить, ваше величество! Я горжусь тем, что не умел быть помощником ему. Он действовал один; а я был, и то иногда только, зрителем.
— Вы не можете себе представить, какой был вчера тяжкий день для меня! Я Сперанского приблизил к себе, возвел его и имел к нему полную доверенность, и вынужден был его сослать. Я плакал. — И в сию минуту, действительно, слеза навернулась на глазах его величества.
Я молчал.
После нескольких минут государь сказал:
— Расскажите мне подробно, что и как все было.
Я начал свое повествование, как уже подробно мной рассказано. Когда я дошел до того, что Балашов поехал за шапкой, теплыми сапогами и деньгами для Магницкого, государь подхватил:
— Этого мне Балашов не сказывал, верно хочет с меня эти деньги воротить, ибо очень трогательно рассказывал мне положение Магницкого; но я будто ничего не понимаю.
Когда я дошел опять до Магницкого, который стал перед зеркалом и, надев на голову шапку, сказал жене своей: «Suis-je bien coiffé par la police? Еh?»[196], государь громко засмеялся, прибавя:
— Он остер, умен, но ужасно ветрен.
Далее государь как будто удивился, что Балашов оставил меня одного у Магницкого, а сам поехал к Сперанскому, сказав:
— И этого мне Балашов не говорил.
При рассказе о том, что на вопрос Магницкого, едет ли Воейков с нами, я отвечал: не Воейков, а Бологовской, и что Магницкий просил у меня позволения написать Сперанскому несколько слов… Государь с гневом прервал речь мою:
— Если это сделано из сострадания, то оно в нынешнем случае неуместно, даже преступно! И привело меня в величайшее затруднение, ибо, когда Сперанский вошел ко мне и начал раскрывать портфель, а я сказал ему: «не нужно, Михаил Михайлович, у меня есть другое дело, о котором с вами переговорить хочу», и каково же было мое удивление, когда он мне хладнокровно отвечал: «Государь! Я все знаю; по выходе моем от вас я буду отправлен в Нижний Новгород. Но позвольте воспользоваться последней минутою, в которую имею счастие быть перед вами, и тем изъявить верноподданническую мою преданность». Тут начал он мне описывать Балашова такими красками, которые меня ужаснули. — Это вы открыли ему глаза.
— Я не мог, государь, объявлять Магницкому, чтобы он поехал к Балашову просить маршрута; не мог объявить и Сперанскому, что он поедет в Нижний Новгород, ибо я этого не знал и знать не мог; я даже и тогда не знал, когда мне Балашов вечером объявил с ним вместе ехать — отправлять приятелей. Надобно узнать, по чьему совету люди Сперанского были одеты по-дорожному и знали, что их господин едет в Нижний Новгород. Сверх того, Балашов, очерня меня Магницкому, выдумал сказку о Воейкове. Я, видя отчаяние Магницкого и его семейства, и что он окружен клеветою, и растроганный слезами его семейства, высказал правду, чтобы стряхнуть с себя клевету Балашова.
— Как бы то ни было, я вам этого простить не могу. Что же было далее?
Теперь я рассказал мой разговор с Балашовым до приезда Сперанского.
Это крайне веселило императора.
Он сказал:
— Это едва ли не было бы лучше.
— Но не для меня, государь!
Император улыбнулся.
— А все-таки нужно было Сперанского выслать. Доказательством тому то, что весь Петербург обрадовался ссылке его. Меня уже поздравляли; люди — мерзавцы: те, которые вчера утром ловили улыбку Сперанского, ныне поздравляют меня с отправлением его. Скажите мне, в каком расположении духа он поехал?
