Из дел личного состава в Главном Управлении еще неоднократно возникали разговоры об особоуполномоченном при 12-й армии Тимроте, о котором я уже говорил выше. На него как-то очень горячо обрушился Пуришкевич, которому очень спокойно возразил А. Д. Зиновьев, случайно бывший в этом заседании, что он находит совершенно невозможным такие личные нападки на человека, который отсутствует и не может на них возразить. Вообще Пуришкевич наводил в Главном Управлении панику, и ему не смели ни в чем отказать; Склад Красного Креста он прямо опустошал, отчасти потому, что Ордин принадлежал к числу поклонников его фронтовой работы. Тем не менее, всего этого Пуришкевичу было мало, и он всюду называл Красный Крест мертвым учреждением. Деньги у Пуришкевича всегда были, однако, почти исключительно казенные, даже возможно из Департамента полиции, про что говорил в своих показаниях Белецкий. Как-то в Петрограде я был в поезде Пуришкевича. Самое интересное в нем был вагон-читальня, чистый и аккуратный и, конечно, снабженный литературой исключительно самого правого направления. Кстати, говоря о Западном фронте, я забыл упомянуть про два доноса Пуришкевича в Ставку — один на Цеге-фон-Мантейфеля, которого он обвинял в шпионаже в пользу немцев за то, что тот в качестве старшего консультанта объезжал госпиталя, как на Западном, так и на Северном фронтах как во время боев, так и перед ними. По этому поводу ко мне приезжал собирать сведения полковник Сизых. Узнав об этом доносе сам Цеге и полетел в Ставку жаловаться на Пуришкевича, был, как лейб-хирург, принят Государем, и дело кончилось ничем.
Припоминается мне курьезный донос Пуришкевича на Н. А. Данилова. Весной 1915 г. Пуришкевич приехал в Минск читать доклад на тему, кажется, о немецком засилье, который он читал уже в целом ряде городов. В Минске он снял для лекции здание городского театра. У генерала Данилова была в нем ложа, которую Пуришкевич хотел тоже пустить в продажу, но Данилов, не любивший Пуришкевича, на это не согласился. Тогда Пуришкевич пожаловался на Данилова и в Ставку, и Гос. Контролеру, указывая, что, незаконно пользуясь ложей, Данилов приносит ущерб казне, лишая ее с этой ложи сбора за увеселения. Кажется, эта жалоба осталась без последствий.
На Западном фронте я забыл отметить еще одно учреждение — организацию помощи душевнобольным. У военного ведомства ничего в этой отрасли не было, и всю ее пришлось создать Красному Кресту. На Северо-Западном фронте ею руководил известный психиатр д-р Реформатский, с которым я был знаком еще с 1907 г., когда я был председателем Больничной Комиссии в Петрограде; это был человек очень дельный, порядочный и хороший организатор, но, как это часто бывает у пожилых психиатров, он сам производил несколько странное впечатление. Организация его заключалась в приемных покоях около фронта, откуда душевнобольные перевозились в тыловые лечебные заведения. Организация эта функционировала все время вполне правильно, и никаких жалоб на нее мне не приходилось слышать.
Настроение в Петрограде осенью 1916 г. было скверное, самое тыловое. Не было веры в успех, передавали рассказы про упадок духа в войсках даже на фронте, все брюзжали, ныли, возмущались, правда, с полным основанием, министерской чехардой, ругали Распутина и Государыню, но о революции еще не говорили. За это время министры, действительно, менялись постоянно. Назначенные летом 1915 г. более, не скажу, либеральные, но порядочные министры, уже осенью того же года ушли вместе с некоторыми старыми министрами, в числе коих был и Кривошеин, за обращение к Государю с указанием о необходимости сменить Горемыкина. Правда, через полгода и этого последнего заменил Штюрмер, но новые министры были не лучше старых. Начались на верхах власти скандалы, о каких раньше и не слыхали. Около министров стали вертеться такие темные личности, каких раньше не видывали. Около Алексея Хвостова — Ржевский, около Штюрмера — Манасевич-Мануйлов и около их обоих князь Андроников. Хвостова самого упрекали еще раньше в разных некрасивых делах, Штюрмера называли взяточником, еще когда он был губернатором в Ярославле.
