Екат. Ник. потом не раз приезжала во Францию, в Ниццу, где мы ее часто видели. Много рассказывала она про румынские политические и правительственные нравы, превосходившие своими злоупотреблениями, кажется, всё, что наблюдалось в других странах Европы. Екат. Ник. ожидала тогда исхода процесса, начатого против румынского правительства одним из местных помещиков Демидовым о возврате ему права на рыбные ловли, отобранные у него при отчуждения земель. В законе об отчуждении про рыбные ловли ничего не говорилось, и Демидов утверждал, что они отобраны у него неправильно. В 1-й инстанции Демидов дело выиграл, и теперь Екат. Ник., у которой тоже были рыбные ловли где-то около Будак, рассчитывала, что по окончании процесса Демидова, их вернут ей обратно. Впрочем, она умерла, не дождавшись этого момента, да едва ли бы он и наступил, ибо и она, и Демидов были русские, а румынские суды в высших инстанциях всегда решали все дела против русских. По ее словам, да и не только её, постановление Сфатул-Церель о присоединении Бессарабии к Румынии было достигнуто подкупом и угрозами, причем, главным образом, винили Ингульца, учителя с севера России, появившегося на юге после революции и сыгравшего здесь роль предателя родины.
Летом по инициативе, кажется, генерала Левшина, образовался в Париже еще Союз сельских хозяев или, вернее, крупных землевладельцев, одна из самых абсурдных беженских организаций. О сельском хозяйстве в ней, в сущности, разговоров не было, говорили только о восстановлении частного землевладения, причем большинство не хотело признавать никаких законов об отчуждениях. Меньшинство, к которому принадлежал и я, считало, что подобные постановления только упрочняют положение большевиков (конечно, если о них станет известно в России). Общество это, впрочем, просуществовало очень недолго.
Осенью были получены сведения о мерах турецкого правительства к ускорению эвакуации из Константинополя еще многочисленных там русских беженцев, многие из которых там уже прочно устроились и которым теперь угрожала новая катастрофа. До того времени Константинополь был еще в весьма странном положении, до известной степени напоминающем положение Берлина после Второй войны. Распоряжались в нем западные союзники, и голос турок совершенно не был слышен. Однако, после заключения мира, союзники из Константинополя ушли, и турецкое правительство, в то время бывшее в дружеских отношениях с Россией, решило произвести чистку своей столицы от чужеземных элементов и в первую очередь антисоветских. Первоначально это показалось странным, и действительно кое-кому пришлось из Турции уехать, однако потом выяснилось, что нравы турецкой администрации не изменились и что за соответствующий бакши можно было легко получить разрешение остаться в Константинополе, даже не принимая турецкого подданства, что первоначально ставилось как courtic… [нрзбрч.].
Телеграммы из Константинополя вызвали однако большую тревогу в Париже, где опять мне пришлось, на этот раз в компании с Федоровым и Третьяковым, отправиться просить о смягчении этих мер против наших соотечественников к принявшему нас очень любезно Перетти делла Рокка, тогдашнему генеральному секретарю Министерства иностранных дел, обещавшему постараться помочь через французских представителей в Анкаре. Позднее с Карташовым и представителем промышленников Тикстоном был я и в турецком посольстве. Принявший нас 1-й секретарь обещал нам помочь, но принял нас очень свысока. Насколько я теперь могу судить, в подобных случаях международных сношений второстепенные представители, оттого ли, что они бывают моложе или просто по неопытности, боятся уронить свое достоинство и бывают более грубы, чем их начальство, с которым бывает легче разговаривать. В подобных случаях бывает лучше добиться свидания именно с этим начальством, тогда как в вопросах, в которых национальный престиж не затронут, рекомендуется начинать хлопоты снизу, ибо начальство без справки у своих низов ответа не даст, почему и полезно обеспечить себе благоприятную справку. Добавлю еще, что если нам приходилось иметь дело с представителями второстепенных государств, особенно с теми, которые перед тем переживали национальные унижения, это желание не унизить себя проявлялось особенно ярко.
