Вскоре по моем возвращении домой ко мне приехал управляющий делами (gerente) Матараццо, некий Russi с предложением писать статьи в газете «Folha da Noite»[123]. Незадолго перед тем эта газета была куплена Матараццо, кажется, впрочем, не полностью, и он хотел оживить ее. «Folha» была газета приличная, и по существу я не имел возражений против работы в ней, но именно указание на Матараццо заставили меня отказаться от этого предложения, ибо переход мой из «Estado» в «Folha» был бы истолкован как то, что я продался этому миллиардеру. Видимо Russi не ожидал, что я откажусь, тем более, что он упомянул вскользь, что мне могли бы быть предложены более выгодные условия, чем в «Estado». Уходя, он предложил мне еще подумать и если я передумаю, то позвонить ему, но я не передумал.[124]
За несколько дней до военного переворота в Рио мы провели с Катей неделю в Сан-Висенте, и сряду после переворота узнали, что он отразился косвенно и на кое-ком из русских, попавших в число арестованных, которых задержали, дабы предупредить какие-либо выступления в пользу Варгаса. Всего было арестовано несколько сот человек и в числе их был М. И. Поспелов, муж секретарши Русского суб-комитета, о котором я уже упоминал. Маленький человечек, он много кричал о своих коммунистических убеждениях, но был труслив и активно нигде не выступал. В частности к Варгасу он симпатий никаких не питал и арест его был вполне случайным, как, впрочем, и вообще всех задержанных тогда. Через несколько дней все эти арестованные были освобождены. Поспелов рассказывал, что по вечерам сторожа тюрьмы открывали двери всех камер, и тогда арестованные могли свободно общаться друг с другом и устраивать своего рода митинги. Чтобы не забыть, расскажу здесь, что вскоре после этого Поспелов прогремел в русских кружках Сан-Пауло, как автор талантливого стихотворения, прочитанного на одном из русских собраний. Только уже значительно позднее было установлено, что стихотворение совсем не его, а известный в России «Мистер Твистер».
Насколько случайно в те дни производились аресты, мы узнали по задержанию значительной группы евреев, больше богатых; они собрались на какое-то заседание правления еврейского благотворительного общества и при выходе на улицу были все арестованы, правда, всего на несколько часов.
В то же время я получил другое литературное предложение, которое и принял. Профессор-гинеколог Брике, не знаю почему, оказался во главе группы лиц, которая собиралась издать на средства Университета всеобщую историю театра. Мне Брике предложил написать историю дореволюционного русского театра (о послереволюционных новшествах в этой области я отказался писать, ибо мог бы только высмеять их). Я и написал эту главу, и получил за нее гонорар, но как потом оказалось, из личного кармана Брике, ибо Университет ничего не дал. Само издание так на свет Божий и не появилось.
Чтобы покончить с событиями местной жизни в 1945 г. упомяну еще про повышение платы за проезд на трамваях с 20 сентавос на 50. Повышение это было вполне естественно, ибо с начала войны все цены невероятно возросли, но и неудивительно, что оно вызвало большое недовольство, тем более, что трамваи принадлежали тогда канадско-американскому обществу. В день, когда впервые стали взимать 50 сентавос, я как обычно выехал в город, но на первом большом перекрестке наш трамвай остановился за рядом других, и к нашему вагону с криками побежала группа человек в 15–20, по большей части подростков. Все пассажиры вагона вышли из него, после чего хулиганы оборвали и переломали в вагоне все, что только смогли. То же происходило и в других частях города, и всего за день было повреждено около сотни вагонов. Полиция этих беспорядков не предвидела и всюду запоздала — ведь они коммунистического характера не имели. Около недели после этого городские сообщения, и без того бывшие в не блестящем состоянии, были в еще большем беспорядке, а затем вагоны починили, и все вошло в норму.
Замечаю, что у меня ничего не было сказано про изменение наименования монеты, состоявшееся еще до воины. До того она именовалась мильрейсом, разделенным на 1000 рейсов, причем наименьшей монетой было 100 рейс; теперь мильрейс переименовался в крузейро, разделенный на 100 сентавос, а 100 рейс (или тустон) стали 10 сентавос.
В кругах Русского Комитета оживилась русская группа, устроившая для сбора пожертвований несколько лекций. Одна из них, некоего Нелюбина, посвященная «Мертвым душам», имела парадоксальную цель — доказать на основании этого произведения, что русский национальный характер вообще не многого стоит. Другая лекция, Сахарова, была посвящена атомной энергии; он смотрел очень пессимистично на применение ее к не военным целям, предвидя оппозицию в этом направлении со стороны крупного капитала, заинтересованного в каменноугольных и нефтяных предприятиях.
