В эту зиму я познакомилась с дядей Николаем Васильевичем С[ушков]ым[37] братом отца моего, и полюбила его. Он не ласкал меня, но в нем проявлялось участие, доброта, которых я не замечала в других родных отца. Он один из них говорил со мной о матери; раз он усадил меня на колени и начал расспрашивать о ней; при виде моих слез, он потрепал меня по щеке и сказал. «Не плачь, ведь ты не на всегда розно с матерью, опять будешь жить у нее». Он первый, в эту пору уныния и отчаяния направил мысли мои на лучшее будущее, дал надежду на свидание с ней и открыл мне новый волшебный мир грез и мечтаний, в который я с жадностью погрузилась; но ни с кем я не делилась своими мыслями, я умела грустить и радоваться, плакать и надеяться одна, совершенно одна…
Я создала в воображении своем какое то волшебное царство; первое место в нем занимала матушка, а я второе. Я не могла думать о ней, не ставя себя подле нее, другие не существовали для меня и не имели никакой цены, если не относились хотя косвенно к ней.
Дядю Николая Васильевича я еще больше полюбила; я слышала, как одни раз говорил он сестре своей и моему отцу: «вы не умеете с нею обращаться: ее надо брать лаской, говорить с нею о матери, — а вы запугали ее».
Я далеко не высокого мнения о себе, но мне иногда приходит в голову, что если бы меня воспитали иначе, не разлучили бы с матушкой, она бы развила и сердце мое, и ум, и силу души и энергию характера; задатки всего этого таились во мне, но заглохли! Никто из родных не разгадал моего настойчивого характера и пылкого сердца!
У бабушки с отцом произошла ссора; и это время бабушка отказала m-lle Nadine, а отцу объявила, что не хочет жить в одном доме с ним. Тут они решили, что бабушка будет жить полгода в Москве, где и дом купила в 30 000 руб. асс., на Пречистенке, а другие полгода в Пензе.
Как восхищалась я мысленно этой поездкой и временным отсутствием отца; мать моя не будет больше от него плакать, думала я, и будет жить вместе с нами у бабушки. Я как будто переродилась и весело замечталась о свидании с ней, с прабабушкой и Анной Мелентьевной. Но, к несчастью, приехала в Москву тетка Марья Васильевна и стала советовать отцу не отпускать меня, а оставить у Прасковьи Васильевны[38].
«Чем же мы хуже этих сиятельных, — говорила она, — разве у нас ума не хватит воспитать девочку? Ну, пускай Лиза останется у родни матери, а старшая — у твоей родни».
Все это я слушала с убитым сердцем, потому, что они, не стесняясь моим присутствием, говорили при мне по французски, а я не изменила себе, привыкнув уже скрывать терзавшие меня чувства. Отец опять пошумел с бабушкой, но, подстрекаемый сестрами, не пустил меня в Пензу, а перевез к Прасковье Васильевне.
Это внезапное крушение всех моих надежд еще больше остолбенило меня; к тоске о матери примешалось сожаление о сестре и о бабушке, к которой я горячо привязалась, и я осталась в кругу ненавистных мне людей, отъявленных врагов моей обожаемой матери.
Но сверх чаяния, отъезд бабушки, так сказать, улучшил мою судьбу, тем, по крайней мере, что через нее я чаще имела известия о матушке и могла свободно ей писать, и она, судя по письмам, стала повеселее от присутствия Лизы; все они поддерживали во мне надежду на соединение с ними.
Первое письмо бабушки к Прасковье Васильевне уведомляло ее, что бедная моя мать очень изменилась, и что доктора решили, что у нее аневризм в сердце. Я, конечно, встревожилась этим известием, но не очень, я думала, что аневризм что то вроде лихорадки; я стала рыться во всех лексиконах и находила только объяснение, которого я не понимала: dilatation d'une artère. Я прибегла к княгине Варваре Юрьевне Горчаковой и княжне Елене Трубецкой, они знали всю опасность, всю неумолимость этой ужасной болезни, но не хотели растолковать мне ее, а напротив, старались разогнать мои черные мысли и совершенно меня успокоили; в письмах же своих матушка никогда не упоминала о своих страданиях.
Прасковья Васильевна была добра ко мне потому, что была добра вообще ко всем, ко, не любя моей матери, она и меня не любила.
Отца я видела редко, урывками; он веселился…
Слабый характер тетки дал мне совершенную свободу, и я вполне умела ею воспользоваться; я так умудрилась, что по неделе, по две прожинала и Петровском, у княгини Горчаковой. Как мне всегда бывало тяжело уезжать из Петровского, и чем более я приближалась к Арбату, тем сильнее сжималось мое сердце и неприятная дрожь пробирала меня, когда я подъезжала к нашему дому; входя в его холодные комнаты, я как будто расставалась с жизнью, с дневным светом, и опускалась во мрак могилы.
