Немцы встречали их радушно, снабжали продуктами, карточками, определяли на работу. А они выдавали коммунистов, активистов Советской власти, следили за населением. Некоторые из них служили в полиции и участвовали в массовых убийствах ни в чем не повинных людей.
Встречаясь со своими каждый день на работе, мы невольно делились новостями, которые произошли в наших районах, и слухами, полученными из разных источников. Слушая все эти разговоры, я постепенно узнавал, кто чем дышит.
Много было болтунов, рассказывающих обо всем, что они узнали, совершенно не разобравшись, где ложь, а где правда. Некоторые откровенно ругали немцев. Их тоже боялись - не провокация ли. Были и такие, которые очень внимательно выслушивали каждого, но своего мнения не высказывали.
Город изменился, стал совершенно не таким, каким был до войны. Огромные развалины, пустые глазницы окон, груды кирпича на улицах, скрученные огнем железные балки.
Руины создавали гнетущее настроение. Появилось чувство безысходности. И все же тянуло в город. Хотелось своими глазами увидеть то, о чем говорили шепотом, с оглядкой.
Открылись базары-толкучки, на которых можно купить или обменять многое - от продуктов питания до одежды и обуви. Появились спекулянты, стремившиеся нажиться на чужом горе. Они скупали, перепродавали, подделывали, лишь бы заработать.
По базару ходили и немцы, продававшие сигареты цвета соломы, от которых драло в горле, сахарин, мыло, не дававшее пены. Продавали солдаты и коньяк, какие-то вина. Но все это было не настоящее, а подделка из подкрашенного эрзац-спирта.
Были здесь и те, кто продавал последнее, чтобы не умереть от голода. Эти испуганно оглядывались, шарахались от каждого незнакомого человека. Их товар - поношенная одежда, белье, салфетки, посуда.
Чувствовалась во всем настороженность, нервозность. Все будто ждали чего-то. Чего-то боялись.
Вдруг тревога! Люди шарахаются, бегут... Кто-то с бледным лицом старается затеряться в толпе.
Оглядываюсь. Эсэсовцы с полицейскими производят облаву. Ищут подозрительных и тех, кто не работает. Тут нельзя попасться даже с одной листовкой. Выбросить тоже трудно - могут заметить. Арестуют и отведут в тюрьму, а оттуда выход только на кладбище.
Рядом с рынками, производившими впечатление мнимого благополучия, страшные кварталы гетто с обреченными, полуживыми людьми, сотнями умирающими от истощения. И трупы, трупы, трупы...
Постепенно я включался в работу. Она была будто бы несложная, но каждую минуту приходилось рисковать. Сергей Потапович иногда давал мне листовки. В условиях жесточайшего террора, слежки и провокаций приходилось всячески изворачиваться, чтобы ни одна из них не пропала даром. В тесноте я совал их в карманы пальто, в женские хозяйственные сумки и корзинки, давал маленьким детям, чтобы они отнесли маме.
Сводки я иногда слушал сам и записывал, но печатать на машинке было негде. Приходилось переписывать в нескольких экземплярах на листках из тетрадок. Это кропотливая работа.
Сергей как-то сказал, что листовки и задания он получает от Жоржа, а кто такой Жорж, я узнал позже, после его гибели.
Из наших маленьких дел складывались крупные. Мы в меру своих возможностей вели антифашистскую пропаганду и агитацию. Она приносила какую-то пользу. А жили как на вулкане.
Кроме сводок Совинформбюро мы распространяли патриотические стихотворения, политическую сатиру, шаржи на Гитлера и германское командование.
Я познакомился с доктором Михаилом Михайловичем Владысиком, и он частенько передавал мне кое-что из медикаментов, которые удавалось ему сэкономить или где-то достать. Я относил их Сергею.
В то время все ходили с "авоськами", куда клали выменянные или купленные продукты. И все что-то несли. Поэтому сверток в сеточке не бросался никому в глаза. Главное было - не попасть в облаву.
Несколько раз и у меня проверяли документы, но, к счастью, тогда ничего недозволенного я не нес.
Жизнь в то время была напряженная. По малейшему подозрению арестовывали, сажали в лагеря или отправляли на каторжные работы в Германию.
Но работать не было никакого желания. Никогда я не испытывал такого чувства, чтобы хотелось любым способом увильнуть от работы. В довоенное время все актеры, как говорится, дрались за роли, а теперь, если удавалось как-то освободиться, чувствовали себя на верху блаженства.
Дорога домой была всегда длинной и утомительной. Трамваи не ходили. И хочешь не хочешь, от театра до Пушкинского поселка приходилось идти пешком. После репетиции, а еще хуже - после спектакля, да на пустой желудок эта прогулка не из легких. К тому же раненная в гражданскую войну нога крепко давала о себе знать.
Недалеко от Комаровского базара, на Деревообделочной улице, жил артист Вацлав Степанович Околов, которого все звали сокращенно "Вац". Жил с женой актрисой Роттер, а попросту - Полей, и многочисленными родственниками. Я часто заходил к нему по дороге домой отдохнуть.
