Записки археографа полностью

Высказанные выше соображения представляются мне важным для понимания сложных процессов развития исторической науки в 20-е – 30-е годы прошлого века[1035].

Накануне Октября. Кризис исторического сознания вполне определился в начале XX в. При стремительном развитии исторической науки как таковой[1036] историки утратили, в большинстве своём, возможность и объяснить то, что происходило в стране, и оправдать деятельность тех политических сил, которые схватились в жестокой политической борьбе. В свою очередь, эта социально-психологическая обстановка и породивший её системный кризис российской государственности способствовали появлению надежды на нового «мессию», который всё объяснит в тогдашней русской жизни и укажет будущий путь развития России.

Никто иной, как один из лидеров монархистов В. В. Шульгин пророчил в Думе: «Будет беда… Россия безнадежно отстает… Рядом с нами – страны высокой культуры и высокого напряжения воли. Нельзя жить в таком неравенстве. Такое соседство опасно. Надо употреблять какие-то большие усилия. Необходим размах, изобретательность, творческий талант. Нам надо изобретателя в государственном деле… Нам надо «социального Эдисона»» (курсив мой. – Р. П.). Политический оппонент Шульгина, историк и один из лидеров кадетов А. А. Кизеветтер вторил ему: «Все ищут в своей собственной среде «настоящего» человека, который бы сразу открыл волшебное слово, разрешающее все затруднения. Вера в чрезвычайные полномочия, данные такому настоящему человеку, как на один единственный палладиум, по-видимому, не угаснет, несмотря на все неудачи предшествующих опытов» (курсив мой. – Р. П.)[1037].

Системный кризис российской государственности породил в широких слоях населения страны отторжение полезности самой исторической памяти. С. Б. Веселовский зафиксировал в своём дневнике 6 мая 1917 г.: «Давно хотел записать свои мысли по поводу исторических судеб России. Основные мысли я высказал еще в 1905-м году. Помню разговор с В. О. Ключевским у А. И. Яковлева: Российское государство в том виде, в каком оно существует, есть историческое недоразумение, которое рассеется в международной борьбе» [1038].

Ему по-своему вторил писатель и историк В. Г. Короленко 23 июля 1917 года: «Теперь много ошибок уже сознано, и из них главная – непризнание важности «отечества». Загипнотизированные пошлостью расхожего «патриотизма», мы отвергли и всякий патриотизм во имя будущего единого человечества. За это приходится всей России платиться». А 1 ноября 1917 года он записывал: «Большевики уже так нашкодили эту темную массу на «интернациональный» лад, что слово «родина» действует на нее, как красное сукно на быка»[1039].

Дурной политической иронией стало то, что ожидание «социального Эдисона» и отказ от ценностей Отечества, характерные для широких слоёв русской интеллигенции, воплотились в политической практике их противников – большевиков. Слова из гимна Коммунистического Интернационала «Наш лозунг – Всемирный Советский Союз!» соответствовали некоторым положениям Конституции СССР 1924 г. Уникальность Советского Союза состояла в том, что его творцы всячески пытались проигнорировать национальную и историческую основу союзных республик и, прежде всего – самой России.

Строители «нового мира» стремились оторвать советское государство от прежней исторической основы. Поэт революции Владимир Маяковский, отражая эти настроения, писал в своей поэме «Хорошо» (в первом, журнальном издании 1927 года она называлась «Октябрь»):

В этой новой стране тысячелетняя история России не имела ценности, она просто оказывалась не нужна. На X съезде РКП (б) нарком по делам национальностей И. В. Сталин в докладе «Очередные задачи партии в национальном вопросе» объявил борьбу с «великорусским шовинизмом», назвав его главной опасностью. В соответствии с этими установками и с собственными убеждениями заместитель наркома просвещения, Μ. Н. Покровский, считавшийся официально утверждённым историком-марксистом, объявлял всю прежнюю русскую университетскую историческую науку «лейб-гвардией Романовых»[1040].