Генерал-лейтенант Шкуро (настоящая фамилия — Шкура) Андрей Григорьевич (1886–1947) — родился в Екатеринодаре в семье казачьего офицера, казак станицы Пашковской, окончил 3-Р№ РњРѕСЃРєРѕРІСЃРєРёР№ кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище в 1907В г., откуда был выпущен в 1-Р№ Уманский полк Кубанского казачьего РІРѕР№СЃРєР°, с 1908В г. служил в 1-Рј Екатеринодарском конном полку. Участвовал в первой РјРёСЂРѕРІРѕР№ РІРѕР№не; с августа 1914В г. служил в 3-Рј Хоперском полку, в декабре 1915В г. сформировал партизанский отряд (Кубанский конный отряд РѕСЃРѕР±ого назначения), во главе которого оперировал в тылу австро-германских РІРѕР№ск. После Февральской революции во главе отряда был переброшен в Кавказский кавалерийский корпус, действовавший в Персии против турецкой армии; в декабре 1917В г. был произведен в полковники и назначен командиром 2-РіРѕ Линейного полка. Весной 1918В г. сформировал из казаков партизанский отряд, во главе которого боролся против Красной Армии в Терской и Кубанской областях, в июне развернул отряд в 1-СЋ казачью РґРёРІРёР·ию, переименованную в июле во 2-СЋ Кубанскую казачью, с августа — начальник Отдельной Кубанской партизанской бригады, с октября — начальник 1-Р№ Кавказской РґРёРІРёР·ии, в декабре был произведен в генерал-майоры. Р' мае 1919В г. был произведен в генерал-лейтенанты и назначен командиром 3-РіРѕ Кубанского конного корпуса, входившего в состав Добровольческой армии. Р' ноябре по состоянию Р·доровья получил отпуск и выехал на Кубань, где в январе 1920В г. согласно приказу главкома ВСЮР генерала А.Р
Я родился в городе Екатеринодаре 7 февраля 1886 года[1]. Мой отец, Григорий Федорович, происходил из зажиточных кубанских казаков станицы Пашковской (под Екатеринодаром). Он учился в Ставропольском коммерческом училище. Отец мой принимал участие в качестве простого казака в войне 1877 года; затем уже в качестве офицера в Ахал-Текинской экспедиции 1881 года и в многочисленных экспедициях в горы против немирных горцев. Он был сильно искалечен; впоследствии дослужился до чина полковника и в этом чине вышел в отставку.
В то время, когда я появился на свет, он был подъесаулом и служил в 1-м Екатеринодарском казачьем полку. Мать моя, Анастасия Андреевна, также уроженка Кубанской области, была дочерью священника. Мое раннее детство протекло в станице Пашковской, где я проводил время в оживленных играх и ожесточенных сражениях с одностаничниками-казачатами, доставляя немало огорчений своей матери, не успевавшей чинить мою вечно изорванную одежду. Когда мне минуло 8 лет, меня отдали в станичную школу, а затем, когда я усвоил начала грамоты, отвезли в Екатеринодар, в подготовительный класс Александровского реального училища.
Мне было 10 лет, когда меня с другими казачатами отправили в Москву, в 3-й Московский кадетский корпус, куда я поступил казеннокоштным воспитанником, то есть жил безвыходно в корпусе, на полном казенном иждивении. Кадетские годы были счастливой порой моей жизни; науки мне давались легко, со своими однокашниками жил я дружно, проказы наши были разнообразны и веселы, вообще жилось хорошо, и годы летели быстро. Уже будучи в последних классах, я сдружился со своим одноклассником, сыном капитана Петровского, смотрителя зданий корпуса, и стал по праздникам ходить в отпуск в их семью. Учился я или очень хорошо, или весьма плохо — середины не было; все зависело от того, чем в данное время была занята моя голова. Я обладал чрезвычайной живостью воображения, и, если увлекался какой-нибудь идеей или интересной книжкой, учение шло к черту. Свои досуги мы проводили в саду корпуса, куда приходили барышни, большей частью дочери наших воспитателей и педагогов, за которыми мы усиленно ухаживали.
Нашим воспитателем был внушающий нам глубокое уважение, суровый по внешности, но гуманный и добрый подполковник Стравинский. Он был олицетворением чувства долга и всеми силами старался передать нам это свое качество. Директором корпуса был в то время генерал Ферсман, которого мы очень не любили, так же, как и ротного командира 1-й роты, полковника Королькова.
Осенью 1905 года, когда я был уже в 7 классе, произошел так называемый «кадетский бунт», произведший большой переполох в Военном министерстве, где его сочли результатом проникновения революционных идей в военные школы. Общее безпредметное недовольство в обществе, несомненно, безсознательно проникло и в кадетские умы, и мы перешли в оппозицию к начальству, постепенно усиливавшуюся на почве безтактности некоторых педагогов; дело обострилось вопросом о неудовлетворительном качестве подаваемых котлет; началось брожение умов. Я написал обличительные, против начальства, стихи, которые с большим подъемом читал перед однокашниками. 5 октября произошел кадетский бунт. Мы поломали парты и скамейки, побили лампы, разогнали педагогов, разгромили квартиру директора корпуса и бушевали целую ночь. Ввиду слухов, что на усмирение нас вызвана рота Самогитского гренадёрского полка — что нам очень, с другой стороны, польстило, — мы приготовились к вооруженному отпору, но, к счастью, нас предоставили самим себе. К утру наш дух протеста иссяк за отсутствием дальнейших объектов разрушения. Начались репрессии. Главные виновники — 24 человека, в числе которых был и я, предназначались к исключению из корпуса.
В это, время приехал в корпус тогдашний главный начальник военно-учебных заведений, обожаемый всеми нами, покойный ныне, великий князь Константин Константинович. Расспросив нас как следует, он, однако, пожелал разобраться лично в переживаниях, доведших нас до столь бурных проявлений протеста. Мы устроили великому князю чай, сервированный самими кадетами, причем пили его из казенных кружек. Затем чистосердечно рассказали князю, как дошли мы до жизни такой; в результате несколько воспитателей и педагогов были уволены, а кара, грозившая кадетам, смягчена — через месяц после исключения мы были амнистированы и снова приняты в корпус.
