Пиршество продолжалось всю ночь. Я сидел на конце стола, одинокий и грустный, думал о семье под Ковровом, о матери под Москвой — как там они живут, с чем встречают Новый год? Мне нездоровилось, у меня было 38°.
Вдруг подавальщица Даша, вестовая нашей роты — хорошенькая, курчавая хохотушка, опустилась рядом со мной вся в слезах. Она была немножко пьяна.
— Дашок, что с тобой?
— Я не могу смотреть, — плакала она. — Эти бабы с немцами гуляли, а теперь Виктор.
Виктор Эйранов, красный, потный, с глупейшей улыбкой сидел между двух любечских блядей и обнимал их обеих, вращал своими черными армянскими глазищами то на одну, то на другую.
Тут только я понял, почему Даша, самая хорошенькая и веселая в нашей роте, была так скромна и так недоступна. Она без памяти любила Виктора.
Через несколько месяцев, оба невинных и чистых, они сошлись и пронесли свою трогательную большую любовь через всю войну. Эйранов-отец — начальник снабжения ВСО косо смотрел на роман своего сына, Даша свекра боялась панически. Когда война кончилась, она беременная уехала под Воронеж, а оба Эйрановых вернулись в Москву. Виктор стал артистом, но далеко не на первых ролях. Он женился очень неудачно, жена его бросила, оставила ему сына. А будь его женой крестьянская девушка Даша, он бы ее пообтесал маленько, а она любила бы его и были бы они счастливы…
Из-за высокой температуры я ушел до окончания пиршества и завалился спать. А температура у меня поднялась из-за ожога.
Накануне я мылся в бане вдвоем с Мишей Толстовым и нечаянно прислонился плечом к раскаленной плите. Кожа зашипела, ожог получился большой, размером с ладонь. Самородов соорудил мне специальную коробочку, которую я надевал на ожог, чтобы бинты не прикасались к мокрой коже. Я долго мучился с этой гадостью, которая то заживала, то вновь гноилась. Температура у меня то поднималась, то спадала, и я ходил, не надевая шинель на руку. След от ожога остался у меня на всю жизнь.
Впоследствии я как-то сказал Мише Толстову, что вот надо было тут же в бане применить одно безотказно действующее народное средство.
Миша, невозмутимый, инертный юноша, мне на это ответил:
— Почему же ты меня тогда не попросил? Я бы с удовольствием тебя обо…л.
А на встрече Нового года в Репках в штабе УВПС произошел страшный скандал. Сперва все три наши майора там пировали и веселились со всеми офицерами и их женами и ППЖ, потом перепились и в разгаре пира наш замполит Сопронюк ущипнул за грудь Ольгу Петровну, ту, которая не так давно выхлопотала мне обмундирование.
Ольга Петровна при всех дала майору пощечину. Потом у нас рассказывали самые невероятные подробности этого невероятного происшествия.
Однажды приехал к нам в Пищики главный инженер ВСО майор Харламов. Он смотрел, как копают траншеи и как идет строительство КП, куда я сумел с помощью духовщинских лошадей навозить массу леса. Потом я и мой помкомвзвода, тоже Харламов, повели его к себе и угостили курицей с соответствующими добавками.
Майор Харламов был живой и общительный человек, но большой выдумщик. Он предложил нам в виде опыта перейти на «поточный метод» работ: одни копают пулеметные столики, другие ячейки, третьи ломами бьют по верхнему мерзлому грунту, четвертые ровняют отвалы, пятые делают бруствер и маскируют.
Еле подняли мы майора в седло. Уезжая, он мне оставил свои часы, велел все процессы хронометрировать и прислать нарочным данные на следующий день к 20.00.
Вечером я созвал внеочередное совещание командиров отделений, на обычных совещаниях я их крыл и накачивал, восхваляя одного, чтобы другие старались. На этот раз разговор пошел о поточном методе. Отделенные возражали, говорили, что ничего не выйдет. Я отвечал, раз начальство приказывает, надо выполнять.
Утром на траншеях поднялась кутерьма — мы разбивали бойцов на звенья, многие шатались без дела, молчаливые девчата грелись у костра. Я бегал с блокнотом и часами и ругался. Харламов и отделенные тоже бегали и ругались. Вечером я сел за подсчеты и обработку данных хронометража.
Мне жаль было кого-либо посылать поздно вечером в Любеч, за 6 километров. Ведь люди за день устали. И я к обычной своей сводке приколол пакет с надписью: «Майору Харламову срочно» — и все это послал в ротный штаб в Коробки.
Пока я подсчитывал, сзади меня стоял Самородов и все ждал, когда я освобожусь. Нас обоих пригласил председатель духовщинского колхоза на день рождения его супруги. И мы явно опаздывали. Наконец я освободился, отправил курьера в Коробки, и мы зашагали по морозцу вдвоем в ночной темноте в Духовщину.
Пришли, когда в махорочном и самогонном дыму едва можно было разобрать потные и красные рожи мужиков и баб, орущих пьяные песни. Нас усадили под образа, поднесли, а дальше… дальше я ничего не помнил. Кое-как Самородов приволок меня в Пищики и уложил.
Вдруг среди ночи раздался страшный стук в дверь. Харламов побежал отворять. Еле-еле меня растолкали, и я увидел солдата с автоматом, он мне протягивал запечатанный пакет. Я прочел:
«Немедленно дать данные хронометража! Почему не выполняете мой приказ? Инженер-майор Харламов».
