Отворив дверцу скрипучую, вошли мы с князем в сени, пахнуло бражкой, явствами и развратом. Князь был выпимши и словоохотлив дюже.
Села я на краешек лавки дубовой, да жёстко сидеть было в ночи, как за пяльцами и решила я осмелеть, поддаться на уговоры князя ночные и присесть рядом с княжеской персоной на перины диванные, чтобы дальше слушать речи дивные про путешествия заморские да приключения заокеанские. Тяжело было мне понять, девке крестьянской, что широкая мысль затаилась в голове высокоблагородной – удумал князь овладеть девкой подручной, а посему предложил лицезреть хоромы терема ибо невидаль сию не видала я…
Глаза блымдали блюдцами на белом лице, теребила косы от нервов, боялась дурь сказать и оскоромиться. Позвал молодец меня за собой, за ручки взяв белые, и по витой лестнице поднялись мы к серебряным звёздам, пошли по дому ладному да уютному. Хозяюшки-зазнобушки не хватало в том тереме, чтоб пекла расстегаи да сбитни делала, щи капустные под водочку да огурчики на стол ладила б. Понимал то и князь ибо был образования богатого, умом у умов умища набравшийся, но зазнобушку так по себе и не нашедший.
А нужна была ему баба тихая, ладная да упругая, чтоб и бояре смотрели, и дворяне, и царь засматривался, да сердце её ему б принадлежало и радовалось. Чтоб ждала она его в тереме, то рубашку вышивала, то иконку русскую, деток растила, да и сгинула, как надоест. Посему крестьянство моё князя не смутило. И решил он возлечь с девкой подневольной и указав на перины в опочивальне, приказал князь раздеться, лечь, распустить косы, да подол задрать, и любил меня долго, страстно, горячо, пока из сил не выбился.
Сопротивления я не имела. Люб был мне князь, с перого взгляда. Отдала ему душу девичью, а с ней и честь, совесть, и достоинство.
Уснул князь сном богатырским, за груди обнимая меня белые, а мне не спится. Честь свою жалко, лежу оплакиваю. Грех-то какой выходит: хоть и нет поста, а лежу рыдаю, вспоминаю, как девочкой была, бегала под ивами, с косами русыми, прыгала душонка безвинная, пирожки ела по праздникам, а нынче… лежу при мужчине немужняя, грешная, рыдаю. Горючими слезами, крокодильничьями.
Прочла Кондак преподобному Евфимию Новому, глас 2 да Тропарь преподобному Евфимию Новому, глас 8, и уснула, обняв голубя моего светлого, любовь мою навечную покрепче да понежнее. Всё боялась, что разразится гром и убьёт нас грешников молнией и по заслугам.
Светало.
Молчаливое утро выдалось.
Отпустила князя бражка хмельная и понял он, что совратил душу невинную, деву не юную, но честную. Молчаливой я проснулась, заснув на зорюшке, ибо не спалось, а думалось. Посмотрел князь в глазоньки мои голубенькие и полюбил меня ещё три разочка с силой утренней, могучей, неудержимой. Поцеловал в плечо да губы алые и послал в мыльню мыться да дуть домой или по делам своим крестьянским.
Мыла тело я своё белое и кручинилась. То детство струилось по мне струями воды, спадая на мраморные излишества, и так горько мне стало и обидно, что разрыдалась я пуще прежнего, да утраченного не вернуть, потеряно сердце и главное, девичье, бесценное – умолчу.
Помылась да и вышла из мыльни. Плачь не плачь, а честь не вернуть.
В клети зимней подали на завтрак кофей горький да противный, вылила я его в горшочек глиняный да глаз от пола не подымала, поскольку смотрел и разглядывал меня князюшка пуще прежнего, понять не мог: то ли интересна я ему и люба, то ли отпустить с Богом и не видеть больше. На том и решил – перекрестил и отправил с ямщиком на заставу Курскую к лицедеям да скоморохам, дела крестьянские сделать, да забыть, что был он в моей жизни.
Ижъм еси убирайся, мол, и дорогу изволь забыть да поминай как звали. Песни не пой кручинные, матушкам не рассказывай – заклюют, родителям не сказывай – забьёт батенька, а потом матушка. Живи, мол, как жила, и помни, что принёс князь русский счастье тебе на одну ноченьку, так тебя и должен впредь любить мужик простой, когда поведёт тебя под венец, да отдашься ему в ночку первую.
– А меня, – сказал, – помни как заветы да псалмы – наизусть и не поминай лихом. "Ху ля же", как говорят французы. Я вас любил, любовь ещё быть может. Но не надо тебе полуграмотной слушать речи мои, иди сей озимые, учи буквицы, да косы чеши. Хороша ты, но не могу я быть с девкой безродной, да и боярыня одна ещё вещицы свои да безделицы не забрала из сундуков княжеских. Нет, горемычная, тебе места, ни в сердце моем, ни в доме. Ступай. Ступай и не взыщи.
– Имя только скажи своё православное. В заграничных церквях свечку пожгу рублевую, да на Кавказе нынче вина за тебя выпью доброго. Меня Сергеем величать, Одоевского рода я, из Рюриковичей.
– Феврония. Феврония Астальцева. Муромская, крестьянка села Ласково в Рязанской земле. По батюшке Петровна, Князь мой родимый.
На том и простились, облобызавшись.
