Поскольку Витя-Петя был неплохим рассказчиком и знал много всякого интересного, то я с ним быстро сдружился, мы стали вместе совершать прогулки по городу, ходить в горы, ездить на Лисье озеро. Наша дружба продолжалась до моего поступления на работу на обувную фабрику, где, кстати говоря, он уже к этому времени работал. Вскоре, подзаработав денег, Витя-Петя уехал на родину, откуда прислал одно письмо моей матери с просьбой получить на фабрике для него какую-то справку. Мать выполнила его просьбу. Но больше он никому не прислал ни одного письма.
За весь период своей жизни в Тбилиси Витя-Петя только один раз попытался стать мужем одной из работниц детского сада — Шуры Диденко, бухгалтера. Шура жила со своей матерью, братом, двумя сёстрами и своим сыном — все взрослые люди в одной комнате. Можно себе представить, какая весёлая, в полном смысле семейная жизнь началась для Вити-Пети, поэтому хватило ему женитьбы всего на несколько месяцев.
Было в тбилисской жизни Вити-Пети и мрачное событие: восемь месяцев он содержался в заключении. Причиной послужил факт кражи, совершённой в одну из ночей в детском саду. Пропало немного, в основном продукты. Но на месте кражи обнаружили его резиновые сапоги, которые Витя-Петя вечером оставил в другом месте (в прачечной после помывки). Этого оказалось достаточно, чтобы его арестовали по подозрению в краже. Выпустили Витю-Петю из заключения (по причине отсутствия доказательств его вины) измождённого до предела. Он рассказывал, как пытками из него выбивали признание вины. Например, ставили его голым в железную бочку с водой по горло и держали так по двое-трое суток, при этом били палкой по рукам, когда он, устав, пытался держаться за края бочки. Свою «вину» он признавал несколько раз, но ни разу не мог объяснить, куда дел «украденное». Жил-то он в детском саду, родственников не имел, знакомых в городе, кроме детсадовских, у него просто не было. После заключения Витя-Петя продолжил работу в детском саду, но вскоре перешёл на обувную фабрику. После этого тюремного эпизода у него начали сильно шалить нервы. Дело дошло до того, что однажды он на пару месяцев залетел на лечение в психоневрологический диспансер в Коджори, недалеко от Тбилиси.
Благодаря дружбе с Витей-Петей я мог наблюдать жизнь детского сада до седьмого класса, а потом о детсаде узнавал только по рассказам матери. К этому времени Витя-Петя смог восстановить свои документы и устроиться на работу на обувной фабрике, и, благодаря заботе директора детсада Кето Николаевны Гедеванишвили, ему даже дали место в общежитии — один из отсеков в фабричном бараке, — чему он был несказанно рад.
Вторым моим взрослым другом был человек по имени Василий Данилович, с которым я познакомился в Коджори. Он работал в Коджорском психоневрологическом диспансере санитаром, и здесь я впервые его увидел, навещая Витю-Петю. Обратил на себя внимание Василий Данилович тем, что мог играть на любом музыкальном инструменте и любил изъясняться на немецком языке, что было в то время очень необычным явлением. К тому же он обладал феноменальной памятью, знал наизусть, до запятой, целые произведения, например «Фауста» Гёте, причём на русском и немецком языках. Кстати, внешне он был похож на типичного киношного немца, поджарый и аккуратный, и у меня нередко возникала мысль — а не немец ли он на самом деле?
Наша дружба стала более тесной в Саратове, где я жил четыре года, будучи студентом Саратовского юридического института, а он в это время был аспирантом Саратовской консерватории. В Саратове мы встретились с ним случайно на улице, спустя лет шесть после нашего знакомства в Коджори. Выяснилось, что Василий Данилович — большой любитель пива, весьма дефицитного напитка в советское время. За кружку пива, как он сам говорил, мог «продаться дьяволу». И был он коллекционером, имел несколько альбомов с наклеенными в них этикетками от пивных бутылок, причём большинство этикеток были иностранными. Где он их добывал, осталось для меня загадкой.
В этом возрастном периоде я почти каждое лето бывал в Тихорецке. Ездил туда поездом самостоятельно, на месяц-полтора, а то и больше, ухитрялся возить с собой велосипед, предварительно разбирая его на основные части. Прямо на перроне вокзала снимал руль, седло, колёса, педали и всё это компактно укладывал в специально сшитый мной чехол, перевязывал верёвкой и лез в вагон. В Тихорецке на вокзальной площади я собирал велосипед и на нём добирался до деда или тёти Дуси, у которых и жил. Тётя Дуся в эти годы жила в доме, который она построила со своим мужем Николаем после возвращения с Колымы. Дом этот они соорудили на половине земельного участка моего деда.
Во время этих летних приездов я уже осознанно воспринимал другой мир, совершенно не похожий на тбилисский — другие люди, другие обычаи, другая природа, другие оценки.
