Не все догадываются, что задержание или арест подозреваемых и их содержание в ИВС не всегда обусловлены желанием оградить общество от возможных новых преступлений. Более серьёзная, не афишируемая задача, преследуемая органами расследования при изоляции подозреваемого, — это раскрытие преступления, в том числе посредством лишения человека социальных связей, хоть и на короткий промежуток времени, и посредством целой системы режимных требований, что, конечно, вызывало у человека стресс. Новички задержанные, как правило, режима и изоляции не выдерживали и в надежде на свободу кололись. Преступников-рецидивистов, уже прошедших эти испытания, конечно, режимом и изоляцией не испугаешь. Наоборот, казалось, это побуждало их к более изощрённому уходу от ответственности, а в поисках возможностей связаться со своими они придумывали всякие ухищрения.
Многие из этих способов описаны в детективах, да и в спецлитературе для сотрудников милиции. Но были и такие, которые ранее в нашей практике не встречались. Например, письмо, написанное на носовом платке, которым задержанный во время свидания с женой стал вытирать ей слёзы и оставил его в её руках, но выдал себя, когда непонятливая жена пыталась вернуть ему этот платок.
Следует отметить, что подобные письма-записки нередко помогали следствию в раскрытии преступлений, так как в них задержанные частенько предписывали своим, что и как говорить, что и как делать. И оперативники, и следователи знали об этом и даже иногда преднамеренно создавали условия для такой переписки, чтобы, перехватив маляву, получить нужную информацию.
И чего только не находили проверяющие из моего отдела при контрольных проверках камер ИВС! Всем известно, что в камерах разрешается иметь строго определённый перечень предметов, продуктов, одежды. Но из-за ротозейства охраны или по другим причинам в камерах нередко обнаруживались и применялись запрещённые предметы. Я уж не говорю о картах, игральных «костях», ножах и тому подобном, что легко изготовлялось самими задержанными из разрешённых предметов — бумаги, хлебного мякиша, алюминиевой посуды и прочего. Они ухитрялись проносить в камеры даже такие вещи, как бронзовая кочерга (обнаружена в ИВС Коношского отдела милиции) — довольно грозное оружие при нападении, небольшая печь для варки чая (обнаружена в камере ИВС Котласской городской милиции), ножи и кастеты не ручного изготовления, бутылки со спиртным, наркотики, золотые вещи и многое другое, и наверняка не без участия самих охранников. В отделе ООП был даже создан коллекционный стенд с запрещёнными предметами, изъятыми в камерах ИВС, который использовался в учебных (для милиционеров) целях.
Надо сказать, что именно это направление работы милиции принесло мне больше всего неприятностей в личном плане. Именно побеги из-под конвоев и из ИВС в Онежском отделе милиции сорвали мой перевод на службу в МВД, когда этот вопрос практически был решён во всех необходимых инстанциях.
Не меньше неприятностей доставляла и служба медицинских вытрезвителей из-за своей специфики. С одной стороны, неадекватность поведения «клиентов», среди которых было немало женщин. С другой стороны, эта неадекватность делала возможными различные злоупотребления со стороны милиционеров.
В моё время медвытрезвители были во всех без исключения городах и райцентрах области. Но работа в них в силу своеобразия клиентуры считалась в милицейской среде самой непрестижной.
Довольно много лет этой службой в целом по области командовало одно из самостоятельных подразделений, которое так и называлось — отдел по руководству медицинскими вытрезвителями УВД области. Последним начальником такого подразделения был Геннадий Александрович Мамонтов, пришедший сюда с должности начальника Няндомского РОВД, очень мудрый и опытный человек. Но нервы и непосредственная подчинённость М. М. Коверзневу, известному на всю область своей вздорностью, сделали своё чёрное дело, и Мамонтову вскоре пришлось уйти на пенсию, хотя он мог бы поработать ещё не один год.
Через несколько лет после моего прихода в отдел очередным «мудрым» решением министерства самостоятельность отделов по руководству медвытрезвителями ликвидировали и структурно подчинили отделам ООП. Эту службу я знал неплохо, но, получив её в своё непосредственное подчинение, понял, какая это помойная яма и какой неблагодарный и, главное, бесперспективный в ней труд работников в наших реальных условиях.
По долгу службы я, конечно, руководствовался существующей нормативной базой по этому вопросу, обеспечивал преемственность практики органов внутренних дел в этом направлении, но никогда не соглашался с тем, что этими вопросами должна заниматься только милиция. А на практике, по сути, было именно так.
