– Постарше? А если в ЧК и молодые работники нужны?
Мать вздохнула, опустила глаза:
– В комсомоле пропадал с утра до ночи. Теперь и вовсе дорогу домой забудешь…
Она не решалась что-то мне сказать. Решился отец:
– О себе ты подумал, вижу. А о семье, о нас? Ведь если…
Он не закончил фразу, умолк, словно сам устыдился недосказанного. А мне и без его пояснений стало понятно, что больше всего тревожит родителей. Деникинцы продолжают наступать. Линия фронта продвигается ближе и ближе к Липецкому уезду. Ворвутся белые в город, и ни коммунистов, ни комсомольцев, ни советских работников с их семьями не пощадят…
За столом наступила долгая, гнетущая тишина. Мы молчали и думали об одном и том же. У меня перед глазами одно за другим проносились лица ребят, с которыми вместе рос, учился, искал работу, мечтал о будущем. Одних уже нет – погибли. Другие недавно уехали, воюют на фронте. Третьи только вчера приходили в уком прощаться с Женей Адамовым и со мной: тоже уходят бить Деникина.
А я?
Неужели отец с матерью не чувствуют, не понимают, что я не могу, не смею, не имею права отсиживаться в тылу, выжидая, чья возьмёт?
Отец словно услышал эти смятенные мысли, поднял голову, сказал с необычной, не свойственной ему мягкостью:
– Ты, Митя, не думай плохое, не совестью своей учим тебя кривить. Посылают – надо работать. А придут белые, простому люду и так и этак конец. Он посмотрел на мать, неумело улыбнулся:
– За Советской властью, жена, и мы не пропадём, а без неё народу не жить. Пускай бережёт Советскую власть.
И провожая меня из дому, уже строже, привычно-сдержаннее напутствовал:
– Иди. Только честно работай, слышишь? Старших уважай, они дурному не научат. И сам привыкай думать: не маленький, пора…
Хорошо, когда тебя вот так понимают, когда самые близкие люди полностью разделяют твои стремления и мечты. Шёл я в уездный комитет комсомола, и душа моя была переполнена чувством горячей благодарности и сыновней любви к отцу.
А Женя Адамов встретил решение «семейного совета» так, будто этого и ждал. Выслушал, кивнул лохматой головой, сказал, чтобы я сдавал свои дела, и опять склонился над кипой бумаг, которые лежали на столе.
На следующий день, 21 августа 1919 года, с направлением уездного комитета партии в кармане я уже шагал к знакомому белому особняку с тяжеловесными «дворянскими» колоннами по фасаду. День выдался солнечный, жаркий, а на улицах города стояла непривычная тишина. Как-то не верилось, что в соседней Воронежской губернии и в некоторых уездах Тамбовской уже орудует, вершит расправу над трудовым людом деникинская белогвардейщина. У нас в Липецке мало воинских частей, способных, если прорвутся белые, преградить им путь. Все рабочее население города под ружьём. Потому и тихо, пустынно на улицах и так неспокойно на душе…
Удивило, что у входа в одноэтажный особняк Чрезвычайной Комиссии не стоял часовой. Неужели и тут не хватает людей? Пересёк просторный двор, вошёл в подъезд, постучался в первую же дверь и только здесь, в небольшой комнате, увидел сидящего за столом дежурного.
– Вам к кому? – поднял он голову. И, выслушав меня, сказал: – Пройдите к председателю ЧК, третья дверь по коридору направо. Товарищ Янкин у себя в кабинете.
О Якове Фёдоровиче Янкине я уже слышал от Жени Адамова. Приехал он в Липецк совсем недавно из Тамбова, где работал членом Коллегии губчека. Выходец из среды московских рабочих, Янкин во время империалистической войны был призван на службу в царскую армию. После Октябрьской революции, в самом начале 1918 года, вступил в Коммунистическую партию. К работе в ЧК, по словам Адамова, Яков Фёдорович относился как к выполнению высшего партийного долга. Отсюда происходили и все самые лучшие человеческие достоинства его характера: смелость, неподкупность, преданность революции, глубокое уважение и искреннее отношение к честным сотрудникам, брезгливость и беспощадность к тем, кто кривил душой, был нечист на руку или хотя бы халатно относился к своим чекистским обязанностям.
В этих высоких качествах Якова Фёдоровича я не раз убеждался позднее по совместной нашей работе и всегда старался поступать только так, как на моем месте поступил бы он. Ведь это о таких, как он, до конца преданных партии людях говорил Феликс Эдмундович Дзержинский в одной из своих бесед:
– У чекиста должны быть горячее сердце, холодный ум и чистые руки.
И таким большевиком-чекистом Яков Фёдорович Янкин оставался всегда.
Но в ту первую нашу встречу я ещё слишком мало знал о нем, а потому с некоторой робостью переступал порог кабинета председателя ЧК.
Янкин увидел меня, кивнул, отодвинул в сторону какие-то бумаги на столе:
– Присаживайся, товарищ комсомольский секретарь. Чем порадуешь?
Он спросил это просто, приветливо, и от его дружеского обращения, от самого тона, с которым был задан вопрос, я почувствовал себя несколько увереннее и спокойнее.
– К вам, – протянул я направление укома партии, – на работу.
