Раздражение, звучавшее в каждой строке этой записки, было совершенно неуместно после того, как вопрос о поединке был решен. Основное правило дуэльного кодекса – соблюдение противниками строгих приличий и безупречной взаимной вежливости – явно нарушалось Пушкиным. Фраза о егере Геккерна звучала таким пренебрежением и дерзостью по адресу Жоржа, выпад против «петербургских праздных людей» настолько задевал меня, как его секунданта, объяснение своего поведения «русскими обычаями» было так нелюбезно по отношению к нам, иностранцам, имевшим право отстаивать свои представления о дуэли, что я решил со всей энергией протестовать против этого тона.
В придачу еще заключительный отказ вести какие бы то ни было переговоры о предстоящем требовал решительного возражения. Дело было слишком серьезным, и поэт должен был отвечать за все свои слова и поступки. Мне говорили потом, что герой одной из его поэм, петербургский денди, оскорбив своего друга, приезжает прямо на дуэль, без предварительных переговоров, привезя в качестве секунданта своего камердинера и в придачу еще проспав назначенный час.
Если таковы были «русские обычаи», которые хотел применить в этом деле поэт с целью выражения своего презрения к противнику, я его, во всяком случае, к этому не допустил. В ответ на его записку я немедленно же призвал его к порядку.
Милостивый государь!
Покусившись на жизнь барона Жоржа де Геккерна, вы обязаны дать ему удовлетворение. Вы сами должны достать себе секунданта. Не может быть и речи о том, чтоб его вам доставили.
Готовый со своей стороны явиться на место встречи, барон Жорж де Геккерн торопит вас подчиниться правилам. Всякое промедление будет рассматриваться им как отказ в удовлетворении, которое ему должны дать, и как попытка огласкою этого дела помешать его окончанию.
Свидание между секундантами, необходимое перед встречей, становится, если вы снова откажете в нем, одним из условий барона Жоржа де Геккерна; вы мне сказали вчера и написали сегодня, что вы их принимаете целиком.
Примите, милостивый государь, уверение в моем совершенном уважении.
Спокойствие моей записки, ее безупречная вежливость, при внутренней решительности тона, а главное, обращение к чести Пушкина, обязанного дать удовлетворение оскорбленному им лицу и выполнить данное им слово, возымели свое действие. Я знал, что чуткость поэта к вопросам чести возобладает над его раздражением и озлобленностью.
Я не ошибся. Около часу дня мне доложили о приезде Пушкина.
Он вошел в мой кабинет в сопровождении незнакомого мне военного инженера с черной перевязью на руке.
«Слава богу, – подумал я, – очевидно, с егерем д'Антеса дело покончено».
– Позвольте вам представить, виконт, моего друга полковника Данзаса, – с полной учтивостью обратился ко мне Пушкин.
Он был вообще в спокойном и приветливом настроении. От раздражения утренней записки не осталось и следа. Он, видимо, успокоился тем, что нашел наконец секунданта, что трудная задача была выполнена и наступало столь желанное разрешение чрезмерно запутавшихся отношений.
Этот тон спокойной бодрости почти ни разу не изменял ему в продолжение всего нашего объяснения. Я всячески остерегался нарушить его возражениями или спором.
– Разрешите ввести моего друга в сущность дела, – обратился ко мне Пушкин.
И с большим спокойствием, тоном простого доклада о постороннем деле, видимо сильно сдерживая себя, он изложил весь ход событий, приведших от анонимных пасквилей в ноябре к его вчерашнему письму барону Геккерну.
– Этим я хочу положить конец создавшемуся положению вещей, – заявил он. – Для ясности дела мне необходимо прочесть это письмо.
Когда он закончил чтение, с трудом сдерживая волнение и даже слегка побледнев, я постарался разрядить нарастающее раздражение поэта и в то же время ответить на прозвучавшие обвинения.
– Полагая, что единственное разрешение вопроса в настоящей стадии этого дела – поединок, мы считаем все же, что письмо это не вызвано никакими реальными основаниями, – объяснил я, обращаясь к Данзасу, – и честь господина Пушкина не была задета ни бароном Геккерном, ни его сыном.
– Вы знаете, виконт, – возразил мне Пушкин, снова вполне овладев собою, – есть два вида обманутых мужей: подлинные и ставшие таковыми по милости света. Первые умеют себя держать, положение вто-
рых – затруднительнее. Я, виконт, принадлежу к последним.
– Неужели мнение публики имеет для вас значение, раз вы сами уверены в его безосновательности?
Пушкин с глубоким убеждением произнес:
– Мое имя принадлежит всей стране, и я хочу, чтоб оно осталось незапятнанным везде, где его знают.
– Именно потому вам следовало воздержаться от обвинения лиц, не посягавших на вашу честь…
– Поверьте, что за три месяца я впервые почувствовал себя спокойным только вчера, когда отправил это письмо.
Предварительные объяснения были закончены.
– Итак, вот мой секундант, – указал Пушкин на инженерного полковника.
