Конечно, Борис Иванович выбрал неподходящее время для курортных разъездов. Здравомыслящие люди в конце октября на юг не едут. Но все равно тон Чернюгова слишком неуважителен. Или у бедняги голова закружилась от повышения по службе?
Пожав плечами, звоню опять. На сей раз в Управление военно–транспортной службы Октябрьской железной дороги, своему однополчанину Коле Васильеву. Этот все растолкует!
И впервые слышу в ответ короткое страшное слово: «Взяли».
Взяли? Арестовали Бориса Ивановича? Милейшего Бориса Ивановича Филиппова, всегда трепетавшего перед начальством? Душевного, простецкого Бориса Ивановича?
Непостижимо! Значит, его дружелюбие, заботливость, простота — все это было страшной маскировкой?..
Я вдруг стал противен самому себе. Да что же такое происходит? Или я чего‑то трушу? Как посмел я усомниться в Филиппове?!
А беспощадный голос совести тут же спросил: «Но в Якире, которого ты тоже знал, все‑таки усомнился? Филиппов арестован теми же органами. Почему теперь ты не веришь? Или опять думаешь, что тут ошибка? Оставь! Точно так же ты думал, услыхав первый раз об аресте Якира! "
Окончательно растерявшись, решил позвонить еще одному другу — Н. С. Фрумкину. Он встречал меня на пристани и показался почему‑то очень грустным. Фрумкин ответил, что зайдет ко мне сам, а от телефонного разговора уклонился.
Больше я не подходил к аппарату.
Теперь догадался, почему по знакомым телефонам отвечали чужие люди.
Значит, правдой оказались темные слухи о массовых арестах на моей родине. Слухи, доходившие даже до Испании!
Я вышел из гостиницы и долго бродил по городу, пытаясь осмыслить происходящее.
Мозг сверлила неотступная мысль: «Завтра надо ехать в Москву. Какие новости ожидают там?»
В номер вернулся поздно ночью: не хотелось оставаться один на один с черным телефонным аппаратом.
Земля вновь уходила у меня из‑под ног…
… На следующий день, ожидая поезда, я все же не выдержал и заглянул в комендатуру Московского вокзала. Чернюгов запер за мною дверь и шепотом сообщил, что летом арестованы начальник военных сообщений Красной Армии Аппого и начальник военных сообщений Ленинградского округа комбриг Картаев.
— Враги народа! — испуганно поведал Чернюгов. — А Филиппов был пособником Картаева.
Я видел — Чернюгов горит желанием сообщить еще какие‑то детали, но почувствовал, что с меня довольно…
В поезде не смог уснуть до самого Калинина.
Невыспавшийся, разбитый физически и нравственно, докладывал я московскому начальству о своем возвращении.
Меня поместили в гостиницу, сказали, что вызовут. Я принял пирамидон и завалился спать.
Проснулся под вечер. В гостиничных коридорах стояла гнетущая тишина. И вдруг меня осенило: надо немедленно пойти к моему бывшему киевскому начальнику, близкому другу Ивану Григорьевичу Захарову. Вот с кем можно поделиться тревогой, вот кто разрешит сомнения!
Но в доме друга застал горе. Жена его встретила меня заплаканная и в трауре. Страшную историю рассказала она. Последние недели Иван Георгиевич жил в бесконечной тревоге, ожидая самого дурного. Арестовали двух его прямых начальников, с которыми он и жена были дружны семьями. Захаров пугался каждого шороха, стал замкнутым и раздражительным.
Однажды под утро раздался торопливый и настойчивый стук в дверь. Иван Георгиевич привстал, но тут же, охнув, потерял сознание. Умер он от разрыва сердца. А как оказалось, приходил всего–навсего дежурный по части со срочной служебной телефонограммой…
Не помню, сколько часов бесцельно бродил я по городу. Очнулся, увидев, что стою перед домом еще одного давнишнего товарища, с которым мы прослужили в одном полку восемь лет.
С трудом поднимался на пятый этаж старого дома, опасаясь, что и здесь застану слезы, страстно желая, чтобы мой друг оказался жив и здоров.
Позвонил. В квартире послышались тихие шаги. Они замерли у двери. Минуту спустя донесся приглушенный голос:
— Кто там?
— Свои! — радостно крикнул я.
— Кто свои?
— Да это я, Старинов!
— Старинов? Вы! Подожди, Илья, сейчас открою.
Залязгали замки. Один. Другой. Третий. Дверь наконец приотворилась.
— Входи, — сказал товарищ, опасливо заглядывая за мою спину.
Закрыв дверь, он облегченно вздохнул, протянул руку, улыбнулся. Но лицо его тут же вытянулось.
— Ты?.. Ты откуда?
— Из спецкомандировки.
— А почему во всем заграничном?
— Да ведь я за границей и был. Еще не успел переодеться.
— Вот оно что!.. За границей?!
Мы топтались в передней. Мне не предлагали раздеться.
— Я что — не вовремя?
Мой товарищ внимательно разглядывал кончики своих комнатных туфель.
— Ты извини, Илья… Но знаешь, время такое… Между прочим, недавно арестовали наших однополчан. Ювко взяли, Лермонтова. А они в оппозициях не состояли… Всегда генеральную линию партии признавали…
Он опустил голову так, что почти уперся в грудь подбородком.
— Ясно, — сказал я. — В оппозиции не состояли, никуда не ездили… Извини!
Меня не удерживали. Дверь затворилась без стука. Спускаясь по лестнице, я чувствовал, что задыхаюсь. Вышел на тротуар.
— Илья! Подожди!
Застегивая на ходу шинель, товарищ догонял меня. У него было виноватое, несчастное лицо.
