Мы поднялись изъ-за стола и отправилось въ садикъ, гдѣ расположились на травѣ между молодыми акаціями и тополями въ ожиданіи кофе. Вечеръ былъ восхитительный. Полная луна обливала горизонтъ серебристымъ свѣтомъ. Кругомъ стояла невозмутимая тишина. Легкій свѣжій вѣтерокъ тихо перебиралъ волнистую бороду полулежавшаго старика, и шелестилъ въ листвѣ молоденькихъ деревьевъ.
— Леночка, попросилъ ласково Якобъ — принеси-ка, дитя мое, твою цитру и спой намъ одну изъ пѣсень нашей дорогой Швейцаріи.
Лена не заставила упрашивать себя. Она побѣжала, принесла цитру, ловко и быстро ее настроила и свѣжимъ контръ-альто затянула подъ аккорды своего инструмента совершенно чуждую моему слуху мелодію. Черезъ нѣсколько минутъ Анзельмъ присоединился къ сестрѣ съ своимъ баритономъ.
— Какъ бы мнѣ хотѣлось быть вашимъ братомъ, Лена! шепнулъ я моей сосѣдкѣ, при нерпомъ удобномъ случаѣ.
Она вздохнула.
— Бѣдненькая жена ваша! она вѣроятно очень скучаетъ.
На этотъ разъ пришлось вздохнуть и мнѣ. Какое-то мягкое, нѣжное чувство заговорило въ моей молодой груди, но испуганное словами Лены запряталось куда-то и замерло…
— Это — тоже одинъ изъ нашихъ смертныхъ грѣховъ, усмѣхнулся старикъ, подымаясь съ мѣста. — Лена прослыла безбожницею еще и за то, что она по субботамъ и праздникамъ играетъ на цитрѣ и къ тому еще поетъ[79]. Бѣдняки! ихъ увѣрили, что отдыхъ и спокойствіе заключаются въ одномъ лежаніи на боку; имъ вмѣнили въ грѣхъ даже радости искусства.
— Они толкуютъ слово «трудъ» въ буквальномъ и тѣсномъ его смыслѣ, замѣтилъ я: — а такъ-какъ никакое искусство не дается безъ физическаго труда, то…
— Это-то именно и вредно. Хлѣбъ тоже не достается безъ физическаго труда, слѣдовательно и его не слѣдовало бы употреблять въ субботу? Удивляюсь, какъ мудрые стряпатели субботняго устава не наложили заирета и на пережевываніе пищи, даже на пищевареніе. Развѣ это было бы болѣе нелѣпо, чѣмъ запрещеніе носитъ по субботамъ носовой илатокъ въ карманѣ,[80] чтобы заставить еврея сморкаться въ кулакъ, или въ длинную полу его единственнаго кафтана?
Лена и Анзельмъ пожелали намъ спокойной ночи и ушли. Старикъ Якобъ, попавъ однажды на свою любимую тему, не умолкалъ. Я завелъ какъ-то рѣчь о томъ, что равноправность могла бы двинуть еврейскую массу впередъ скорѣе, чѣмъ всякая реформа ихъ религіозно-фанатической жизни.
— Это вопросъ чрезвычайно запутанный, замѣтилъ мой собесѣдникъ. — Евреи говорятъ: дайте намъ полную равноправность, позвольте селиться, гдѣ намъ угодно и заниматься чѣмъ угодно; предоставьте намъ возможность улучшить нашу экономическую и соціальную жизнь, — и тогда вы убѣдитесь, что намъ вовсе не присущи отъ природы тѣ недостатки, которые вы намъ приписываете, на которые вы смотрите сквозь увеличительное стекло исторической непріязни. Евреямъ отвѣчаютъ: «это смѣшно; вы добиваетесь каѳедры прежде достиженія ученой степени профессора… Заслужите равноправность, и вы ее тотчасъ получите». Кто послѣдовательнѣе, кто правѣе?
— На этотъ вопросъ приходится воскликнуть талмудейское «тейку»![81] перебилъ я Якоба и прервалъ бесѣду.
Я не забылъ и о миссіи, возложенной на меня. Цѣлый день субботній толковалъ я съ опытнымъ, толковымъ моимъ хозяиномъ о нашемъ предпріятіи. Онъ былъ за него и пророчилъ блестящіе результаты. Онъ охотно вызвался посвятить нѣкоторое время для установленія порядковъ въ нашей будущей юной колоніи. Мое прощаніе съ милымъ семействомъ было самое дружеское. Съ меня взяли слово навѣщать ихъ, хотя изрѣдка. Лена вызвалась посѣтить меня, когда я поселюсь въ колоніи, чтобы познакомиться съ моей женою.
Полный надеждъ и блестящихъ упованій, явился я къ Редлихеру.
— Ну, что? каково мнѣніе Якоба о вашей затѣѣ? были первыя слова смотрителя.
— Онъ вполнѣ за нее.
— Можетъ быть, онъ и правъ, согласился не безъ нѣкоторой ироніи Редлихеръ. — Дай Богъ, чтобы онъ не ошибся, какъ увлекаетесь, быть можетъ, и вы сами. А каковъ мой старина Якобъ и его семья?
— Теперь только я вполнѣ понялъ, почему вы Якоба прозвали
Когда, возвратясь въ городъ, я передалъ нашему кружку о вынесенныхъ мною изъ моей поѣздки впечатлѣніяхъ, то экзальтація и радости моихъ единомышленниковъ не было границъ.
— Вотъ живой, наглядный образецъ разумнаго земледѣльца, вотъ модель нашей милой колоніи! воскликнули наиболѣе разгоряченные.
Кружокъ нашъ строго сохранялъ тайну. Это служило самымъ надежнымъ ручательствомъ твердой и непоколебимой рѣшимости, не мало удивлявшей насъ въ нѣкоторыхъ субъектахъ, отличавшихся болтливостью, слабостью характера и полнѣйшею подвластностью своимъ женамъ. Подобное утѣшительное положеніе дѣла скоро однакожъ измѣнилось.
