Наша бѣдная квартира, лишенная почти самой необходимой мебели, состояла изъ трехъ небольшихъ комнатокъ, мрачныхъ, низкихъ и отчасти сырыхъ, изъ небольшой конурки, исправлявшей должность кухни, и кладовки для дровъ. Эта кладовка, игравшая благодѣтельную роль въ моей жизни, граничила съ самыми благоухающими мѣстами нашего еврейскаго подворья. Одна изъ трехъ комнатъ нашего жилья служила спальней для родителей; остальныя двѣ комнаты днемъ были залой, гостиной, кабинетомъ и столовой, а вечеромъ превращались въ дѣтскія, гдѣ дѣти валялись гдѣ и какъ кому было угодно, на полу. За дѣтьми никто не надзиралъ: служанки мы не имѣли, а мать и Сара, день и ночь возились на кухнѣ; имъ было работы вдоволь, чтобы кормить безостановочно цѣлую семью. Надобно было и на рынокъ бѣгать, и печи топить, и дровъ натаскать. Послѣднюю обязанность я, добровольно, взялъ на себя, изъ жалости къ матери и сестрѣ. Такимъ образомъ, я имѣлъ случай познакомиться съ кладовкой, которая, впослѣдствіи, сдѣлалась моимъ любимымъ уголкомъ.
Я по цѣлымъ днямъ предавался праздности. На меня никто не обращалъ вниманія. Отецъ дни и вечера возился въ подвалахъ съ откупными бочками и шкаликами, а прійдя домой, усталый и убитый своимъ рабски-зависимымъ положеніемъ, онъ тотчасъ ложился спать, иногда и не посмотрѣвъ на свое чадо, и не отвѣчая на жалобы и упреки жены. Мать раздражалась съ каждымъ днемъ все больше и больше. Дѣти, получавшія отъ нея толчки и пинки на каждомъ шагу, боялись и сторонились отъ нея. Я и сестра, какъ болѣе взрослые, особенно чувствовали это плачевное положеніе въ родительскомъ домѣ. Сестра часто мнѣ говаривала:
— Что это за жизнь? чего они злятся и мучатъ дѣтей? Я, кажется, цѣлые дни работаю какъ послѣдняя служанка, а кромѣ брани ничего не слышу. Я охотнѣе пошла бы куда-нибудь служить къ чужимъ, чѣмъ терпѣть такимъ образомъ въ собственной семьѣ.
— Ты, Сара, хоть въ цѣломъ ситцевомъ платьѣ, а я… завидовалъ я сестрѣ.
— Я отдала бы и платье и башмаки, лишь бы меня не бранили напрасно.
— А меня развѣ не бранятъ?
— Ты — другое дѣло.
— Какъ, я — другое дѣло?
— Ты, Сруликъ, заслуживаешь.
— Чѣмъ это?
— Ты никогда не вспомнишь о молитвѣ, пока маменька не напомнитъ; за то тебя и бранятъ.
— Увидѣлъ бы я, какъ молилась бы ты въ моемъ положеніи.
— Въ какомъ это положеніи?
— Ну, этого тебѣ не понять.
Сара пожимала плечами. Я намекалъ на свою одежду и обувь, разрушавшія мою мечту повидаться съ друзьями. Я зналъ, что Сара усвоила себѣ всѣ предубѣжденія матери, а потому боялся откровенничать съ нею, чтобы она какъ-нибудь не проболтнулась о Руниныхъ при матери. Я зналъ, что вспомнивъ исторію моихъ пейсиковъ, мать сразу и навсегда отрѣжетъ мнѣ всякій путь къ моимъ развратителямъ. Мать моя была въ полномъ смыслѣ слова фаталистка. Настоящее жалкое наше положеніе она приписывала карѣ небесной за прошлые грѣхи отца. Чтобы умилостивить Іегову, она стала обращать вниманіе на самыя мелкія, незначительныя обрядности, и глазами аргуса слѣдила за поступками отца и за моими. Тому доставалась на долю супружеская голубиная воркотня и домашнія сцены; мнѣ — болѣе осязательныя доказательства нѣжности. Моя жизнь сдѣлалась невыносимою. Днемъ я съ нетерпѣніемъ дожидался вечера, чтобы забыться сномъ, но вскорѣ и этого блага лишился. Праздность и жизнь безъ движенія и воздуха дурно вліяли на мое, и безъ того подорванное здоровье. Я страдалъ отсутствіемъ аппетита, и въ юные годы познакомился уже съ безсонницею. Вдобавокъ, тоска объ Руниныхъ снѣдала меня, желаніе увидѣться съ ними сдѣлалось чуть ли не маніей, преслѣдовавшей меня неотвязно, какъ днемъ, такъ и ночью.
Въ одну изъ подобныхъ страдальческихъ ночей, я услышалъ изъ спальни моихъ родителей слѣдующій разговоръ (я спалъ на полу въ сосѣдней комнатѣ. Внутреннихъ дверей въ комнатахъ не полагалось. Въ еврейскихъ жилищахъ это всегда бываетъ лишнею роскошью):
— Скажи на милость, Ревекка, чего ты вѣчной вздыхаешь и злишься? допрашивалъ отецъ мою мать, недовольнымъ тономъ.
— А по твоему какъ, радоваться, что ли?
— Наше положеніе жалкое, — это правда, да вѣдь бываетъ и хуже!
— Большое утѣшеніе, нечего сказать.
— Ты всегда ропщешь, а еще набожная!
— Ну, ужъ о набожности лучше молчалъ бы, когда другіе молчатъ.
— Не ты ли та, которая молчитъ?
— Еслибы я вздумала говорить, ты не то бы услышалъ.
— Въ чемъ же ты можешь меня упрекнуть?
— Еще спрашивать вздумалъ!
— Да въ чемъ же, въ чемъ? настаивалъ отрцъ.
— Не думаешь ли, что Богъ забылъ прошлые твои грѣхи?
— Какіе грѣхи?
— Да тѣ грѣхи, за которые… Мать замолчала.
— Да какіе же?
— Что толковать! Ты самъ хорошо знаешь. Но за что же я, я-то за что страдаю, Боже мой?
— Ты — дура, что съ тобою толковать!
— Ты-то больно уменъ. Много проку отъ твоего ума. Насмѣхаться надъ вѣрой — не много ума нужно.
— Да когда же я насмѣхался надъ вѣрой?
— Всегда и при всякомъ случаѣ.
— Повторю еще разъ, что ты дура, и больше ничего. Я насмѣхался надъ глупостями, а ты эти глупости смѣшиваешь съ вѣрой.
— У тебя все — глупости, а ты своимъ великимъ умомъ, и такихъ глупостей не выдумалъ.
