Съ этими словами, Хайклъ вытащилъ цѣлый штофъ изъ своего бездоннаго кармана и съ торжественностью поставилъ на столъ. Затѣмъ, изъ того же кармана, онъ досталъ крупную соленую чахонь и бросилъ туда же.
— Ну, Цирка, убери отсюда и своего замарашку и пѣтуха, да тащи своего повелителя. Кстати, пошли позвать сюда нашихъ молодцовъ. Водка безъ музыки и музыка безъ водки никуда негодятся.
— Ты у меня умница! засмѣялась Цирка и, потирая руки отъ удовольствія, выбѣжала куда-то.
— Славная женщина, похвалилъ ее Хайклъ. — Люблю я ее за то, что она вѣчно жива и весела. Она рѣзвится даже тогда, когда колотитъ своего повелителя; никогда не хмурятся и не сердится. А пьетъ какъ!
Между тѣмъ, явился на сцену самъ хозяинъ дома въ пестромъ халатѣ, въ башмакахъ на босу ногу. Это былъ очень некрасивый еврей съ подслѣповатыми глазами и обглоданной сѣдой бородкой. Длинный, сухопарый, съ всклоченными, нечесанними волосами, онъ напоминалъ собою царя Саула въ мрачныя его минуты, какъ представляютъ его еврейскія, доморощенныя картинки.
— Миръ душѣ твоей, великій отче! привѣтствовалъ его Хайклъ, фамильярно хлопнувъ по плечу.
— И тебѣ миръ да будетъ!
— Аминь. Взгляни-ко, реби Левикъ, на сего юношу, жаждущаго вкусить сладостную сладость твоей музыкальной премудрости.
— Слышалъ. Радуюсь.
— Славный онъ у меня малый, и, понятливъ какъ слонъ! зарекомендовалъ меня Хайклъ.
— Вѣрю. Кто любитъ святую музыку, тотъ ужь навѣрно — хорошій человѣкъ.
— Еще бы!
Влетѣла Цирка, а за нею, застѣнчиво, вошелъ юноша моихъ лѣтъ.
— Тебя какъ зовутъ? обратился ко мнѣ раби Левикъ.
— Сруль.
— Мой сынъ, Сендеръ! отрекомендовалъ отецъ: — прошу любить и жаловать. Играетъ онъ вторую скрипку такъ, что ангелы на седьмомъ небѣ радуются слушая его.
Скромный юноша опустилъ глаза и покраснѣлъ. Цирка подбѣжала ко мнѣ, посмотрѣла мнѣ прямо въ глаза и, безъ обиняковъ, расцаловала. Я въ свою очередь покраснѣлъ и опустилъ глаза.
— Я всегда цалую того, кто мнѣ нравится, оправдалась она, вертясь какъ угорь на одномъ мѣстѣ.
— А развѣ я тебѣ не нравлюсь, Цирка? спросилъ Хайклъ.
— Нравишься.
— Отчего же ты меня не цалуешь?
— Ну, ты уже взрослый чурбанъ, тебя цаловать грѣшно, а этотъ — еще ребенокъ.
Въ комнату вошла дѣвушка, лѣтъ шестнадцати, очень некрасивая собою и поразительно похожая на своего мрачнаго отца. За всѣмъ тѣмъ, ея глаза смотрѣли такъ привлекательно и привѣтливо, что она мнѣ съ разу понравилась, хотя, изъ скромности и застѣнчивости, я посмотрѣлъ на нее только мелькомъ.
— Это моя дщерь, Хася. Знатная пѣвица.
Хася смѣло и въ упоръ посмотрѣла мнѣ въ глаза, и замѣтивъ мое замѣшательство, улыбнулась.
— Если ты вступаешь въ нашъ домъ ученикомъ, то чуръ не дичиться. Мы безъ церемоній! весело пропищала Цирка, фамильярно ущипнувъ меня за подбородокъ.
— Ты, братъ, видишь предъ собою добрыхъ, честныхъ людей. Это еврейская цыганская орда, которая не воруетъ и не гадаетъ, а живетъ настоящимъ, не думая о завтрашнемъ днѣ. Сухарь, водка, музыка — вотъ наше счастье! пояснилъ Хайклъ, и началъ угощаться и угощать хозяевъ.
Между тѣмъ, выползла откуда-то вся куча ребятишекъ, только-что выгнанная матерью. Даже замарашка подползъ на четверенкахъ и вцѣпился какъ репешокъ въ ногу матери. Поднялась прежняя возня, но никто на это не обращалъ уже вниманія. Мнѣ было свѣтло и радостно на душѣ въ кругу этихъ добрыхъ, беззаботныхъ и счастливыхъ людей. Чрезъ четверть часа собрались всѣ члены оркестра, и пошелъ пиръ горой. Въ первый разъ я увидѣлъ Хайкеля въ своей родной стихіи. Онъ прыгалъ, корчилъ уморительныя рожи, фамильярничалъ до непозволительности и перекидывалъ ребятишекъ, хохотавшихъ во все горло. Когда содержаніе штофа было на половину истреблено, раби Левикъ зычно скомандовалъ:
— Молчать! Дѣти — за инструменты! Жена! Чернушку сюда!
— О, счастливѣйшій изъ смертныхъ! ты узришь сію черную скрипицу, сіе чудо изъ чудесъ! обратился во мнѣ Хайклъ съ своей шутовской гримасой.
Полетѣли на полъ луковые вѣнки. Контрбасъ, віолончель; цымбалы и прочіе инструменты были сняты со стѣны. Пошла безконечная настройка. Вся дѣтвора засуетилась. Нѣкоторыя изъ дѣтей подкрадывались къ контрбасу и запускали пальчики между струнъ, но получивъ ударъ смычкомъ по рукѣ, отскакивали со смѣхомъ въ сторону, засасывая ушибленное мѣсто. Между тѣмъ, жена маэстро съ какимъ-то благоговѣніемъ поднесла мужу черную, грязную, запаленную и усѣянную канифолью, какъ пудрой, скрипку. Я съ любопытствомъ посматривалъ на это чудо изъ чудесъ, какъ выражался Хайклъ, не понимая, какая достопримѣчательная особенность заключается въ ней.
— Видѣлъ ты что-нибудь подобное? спросилъ меня раби Левикъ, наслаждаясь, повидимому, моими удивленіями.
— Нѣтъ. Я въ первый разъ вижу черную скрпику; сколько я ихъ ни видѣлъ, всѣ были красноватыя или желтоватыя.
— То-то. Эта скрипка — самаго великаго Панини. А знаешь ли ты, кто такой былъ этотъ Панини?
— Куда ему знать, раби Левикъ! отвѣтилъ за меня Хайклъ.
