— Похоже, вы не слишком рады видеть меня? — говорит он, откладывая пистолет. — Да и с чего бы? Ведь у меня есть к вам неоплаченный счетец: по милости вашего драчливого друга я до сих пор страдаю из-за отсутствия зуба. — Он замолчал, меня же всего затрясло. — Впрочем, не стоит думать, что я потащил бы вас сюда из Англии только ради улаживания личных дел. Возможно, это покажется вам диким, но я сделал это, потому что нуждаюсь в вас. Что вы на это скажете?
— Господи, — простонал я. — Коли так, то какого дьявола было просто не попросить меня, а не городить эти шарады с Мюнхеном? Все это глупо, опасно, да и вдобавок чертовски невоспитанно…
— Не будьте идиотом. Попроси мы вас, вы бы вряд ли приехали. Чтобы наверняка заполучить вас сюда, потребовалось прибегнуть к обману и насилию. Это должно побудить вас быть… покладистым. У вас не должно оставаться сомнений, что произойдет, если вы не будете в точности следовать моим указаниям.
— У меня не остается сомнений, что меня похитили самым гнусным образом! К тому же напали и сделали жертвой ложных обвинений! У меня не остается сомнений, что вы — мерзкий негодяй, и…
— Может, бросим эти излияния? — резко прервал он меня. — Вам кое-что известно обо мне, я же точно знаю, что вы — низкий развратник и подлец. Но у вас есть определенные способности, которыми вы воспользуетесь но моему указанию.
— Так какого же дьявола вы от меня хотите, черт побери? Чем я могу быть вам полезен?
— Так-то лучше. Крафтштайн, дайте ему бренди и сигару. А теперь, Флэшмен, вы выслушаете то, что я вам скажу, и если вам дорога жизнь, то никогда и никому не расскажете об этом.
Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне даже тяжело поверить, что это действительно было: что я сидел в той длинной комнате, покуривая и попивая бренди, а этот суровый, властный человек, которому предстояло стать величайшим государственным деятелем своей эпохи, излагал мне свой удивительный план, призванный стать первой маленькой ступенькой в его выдающейся карьере. Звучит нелепо и невероятно, но это правда. Тогда Бисмарк был ничем — в смысле политики, это уж точно. Но он давно лелеял свои мечты (как и говорила Лола еще много лет тому назад), а теперь с непреклонной, чисто немецкой решимостью готовился превратить их в реальность. Не правда ли интересно, удалось бы ему стать тем, чем стал, без меня? Ему нужен был «низкий развратник и подлец» (характеристика неполная, но Бисмарк ведь всегда славился искусством говорить полуправду).
— Позвольте начать с вопроса, — говорит он. — Что вам известно о Шлезвиге и Гольштейне?
— Никогда с ними не встречался, — отвечаю я.
Руди расхохотался во все горло, а де Готе ехидно ухмыльнулся.
Бисмарк даже не шелохнулся.
— Это государства, а не люди, — заявил он. — Я вам про них расскажу.
И он принялся излагать то, что историки называют «Шлезвиг-Гольштейнским вопросом». Не стану утомлять вас, поскольку даже дипломаты утверждают, что это одно из самых запутанных дел, когда-либо терзавших европейских политиков. Никому не удалось разобраться в нем полностью — Палмерстон, правда, уверял, что знавал трех человек, докопавшихся до сути: первым был сам Пэм, но он все забыл; вторым — один знаменитый государственный деятель, который умер; а третьим — немецкий профессор, который спятил, рассуждая над этим вопросом. Вот так. А заморочка в том, что две эти страны, расположенные между Данией и Германской конфедерацией, находились номинально под скипетром короля датского, в то время как большинство их жителей являлись немцами. И Дания и Германия заявляли свои права на Шлезвиг и Гольштейн, а население этих земель постоянно спорило по поводу того, к кому им следует относиться.
Вот и весь знаменитый «вопрос» — и Бисмарк, разумеется, знал ответ.[132]
— Даже не обсуждается, — заявляет он, — что оба эти государства принадлежат Германии де-юре. Делом первой важности является сделать их германскими де-факто.
Мне было не понятно, какого дьявола я-то здесь затесался, о чем и сказал.
— Молчите и слушайте, — фыркнул он. — Скоро узнаете. Скажите лучше вот что: в перерывах между пьянством, распутством и охотой вам доводилось интересоваться политикой?
— Ну, я вроде как тори. Впрочем, участием в голосовании я себе голову никогда не забивал. Так в чем дело?
