Два первых пакета документов содержат собственноручные записи Флэшмена о том, как он был изгнан доктором Томасом Арнольдом из школы в Рагби, а также о первых годах его службы в британской армии (1839–1842), его награждении королевой Викторией после Первой афганской войны и его участии в решении проблемы Шлезвиг-Гольштейна, когда ему пришлось соперничать с молодым Отто фон Бисмарком и знаменитой графиней Ландсфельд. Третий пакет, который сегодня представляется вниманию публики, содержит продолжение рассказов Флэшмена о событиях 1848-го и первых месяцев 1849 года. Они примечательны как первоисточник, в котором описан важный социальный феномен первых лет Викторианской эпохи — афро-американская работорговля, а также как описание характеров двух наиболее известных государственных мужей того века, одному из которых впоследствии довелось стать премьер-министром Англии, а второму — президентом Соединенных Штатов. Воспоминания Флэшмена довольно любопытно освещают период, который может считаться временем формирования этих достойных джентльменов как политиков.
Когда в 1965 году в Эшби (Лестершир) бумаги Флэшмена впервые увидели свет, сразу обратили внимание на тот факт, что весь этот рукописный массив ранее уже был вскрыт и просмотрен (примерно в 1915 г.), но следов чужих исправлений в текстах, собственноручно написанных генералом в 1903–1905 годах, замечено не было. Однако более тщательное знакомство с содержимым третьего пакета показало, что по нему все-таки прошлась легкая редакторская рука. Я подозреваю, что она принадлежала Гризель де Ротшильд, самой младшей из невесток Флэшмена, которая со всей милой викторианской деликатностью скрыла те богохульства и непристойности, которыми старый солдат при случае любил приукрасить свое повествование. Однако в этом отношении уважаемая дама была не слишком последовательна, так как, уделив пристальное внимание проклятиям, оставила нетронутыми те эпизоды, в которых Флэшмен описывал свои амурные похождения. Возможно, она просто не поняла, о чем в них идет речь. В любом случае ей едва удалось одолеть и половину рукописи, однако я счел возможным оставить ее правки без изменений, поскольку они придают рукописи особый шарм.
Что же касается остального, то я, как обычно, добавил некоторые комментарии с пояснениями.
Думаю, что именно вид этого старого дурака Гладстона[201] и заставил меня впервые серьезно задуматься о том, чтобы пойти в политики. Он стоял под проливным дождем, поддерживая свою дубинку так бережно, словно это был букет лилий, и куда больше обычного напоминал немого безработного могильщика. Видит Бог, я — не тори, а стоит мне только взглянуть на вига, как сразу хочется принять ванну, но помню, что в тот день, глядя на памятник Гладстону, я думал: «Если уж это — одна из ярчайших звезд на небосклоне общественной жизни Англии, то уж ты, Флэши, мой мальчик, просто обязан попасть в Вестминстер».
Не стоит упрекать меня, наверняка и вы сами частенько размышляли подобным образом. В конце концов политика — презренный жребий, а вы согласитесь, что я обладаю полным набором свойств характера, так необходимых в политической жизни. Где нужно, я смогу промолчать, а при необходимости — солгу, не сморгнув глазом, предам, дружески похлопывая по плечу и ускользну от опасности задолго до того, как удар будет нанесен. А уж поболтать, побожиться и смыться я смогу не хуже торговца-янки, продающего патентованные пилюли. Заметьте, что я никогда не позволял себе вмешиваться в дела других людей, даже если мог им помочь, — полагаю, это печально отразилось бы на моей карьере. Но стоило мне хоть на мгновение хорошенько задуматься о том, как бы проложить себе дорогу к парламентскому креслу — хотя бы при помощи обыкновенной взятки, — как я тут же оказывался на грани публичного позора, наглого обмана, продажи в рабство и Бог знает каких еще несчастий. После этого я уже больше никогда не думал о политике.
Это случилось, когда я наконец вернулся домой из Германии весной 1848 года, после своей заварушки с Отто Бисмарком и Лолой Монтес. Я был в дьяв…ски паршивой форме, с бритым черепом, парой ран и наполовину выпущенными кишками. Мне хотелось только одного — залечь на дно где-нибудь в Лондоне до тех пор, пока снова не почувствую себя человеком. В чем я был абсолютно уверен, так это в том, что никакая сила больше не сможет вытащить меня из доброй старой Англии. Это звучит немного странно, если учесть, что большую часть последних пятидесяти лет я провел в разных концах Земли, причем во время этих своих похождений мне столь же часто приходилось носить мундир, сколько и обходиться без него.
