Записки гайдзина полностью

— На российской. Значит, на русской. Ну, Россия!

— Понял. Дзе-му-ре… Чито такой?

— Земле. Ну, земля! Я пнул носком ноги асфальт.

— Земля! повторил он, и глаза его загорелись. Земля! вырвалось у него снова. Земля! произнес он в третий раз и задрал голову вверх, будто вспоминая что-то. Затем радостно хихикнул и сказал:

— Копай-копай!

Кадзухо Сота никогда не носил погон. Разгром Квантунской Армии застал его семнадцатилетним телеграфистом, сидящим в захудалом отделении связи среди маньчжурских сопок. Гражданский статус нисколько не смутил сталинских соколов, и Кадзухо пришлось созидательно копать российскую землю наравне с вчерашними солдатами. Ему несколько не повезло с фамилией: лагерные вертухаи переиначили «Сота» в «Сытый», и любили шутить по поводу того, что сытого кормить не надо.

А потом… такой маренький… как по-русски? По-японски это номи-сирами.

Блохи и вши.

Бурохи и фуси?

Да.

Бурохи и фуси очень много.

Дедушка лихо крутанул руль и мы выехали на скоростную дорогу. Оставалось полчаса езды до его дома, куда он зазвал меня погостить на вечерок. Бывший военнопленный уверенно давил на газ и травил лагерные байки. Когда ему не хватало русских слов, он заменял их матюгами — а к японской лексике прибегал крайне неохотно.

А потом… как это… Самогонка! Рюбишь?

Не очень.

Йоппу товою матти! А я рюбрю! — Он постучал себя в грудь. — Я сибиряк!..

Сибиряк Сота свернул с автострады в каком-то мелком городке, поплутал по узким улочкам и припарковал машину на небольшой стоянке. Я вообразил, что мы уже добрались до его дома — но не тут-то было.

— Вырезай, — скомандовал он. — Пойдем японские макароны есть.

Подивившись грамматической отточенности этой фразы, я послушно вылез и последовал за своим новым знакомым в двери маленькой лапшевни. В общем-то, и следовало ожидать, что угощать он меня будет не дома — заранее известить жену о приеме гостя не было времени. Мы уселись за массивный стол и принялись изучать меню.

— Самогонка нету! — сокрушенно вздохнул дедушка и зашелся хохотом. Собственные шутки приходились ему по вкусу.

Отсмеявшись, он заказал две миски рамена. Подоспели они довольно скоро. Спутанные в клубок макароны нежились в темном соевом бульоне, а сверху на них благородно возлежали ломтики свинины.

— Это как по-русски? — поинтересовался дедушка Сота.

— «Свинина».

— Нет! — протестующе воскликнул он, потом опять задрал голову и несколько секунд вспоминал. После чего наставительно поднял палец и сказал:

— Это чушка!

Я не возражал против чушки и принялся за еду. Дедушка одобрительно покивал моему владению палочками и весьма членораздельно произнес:

— Порекомендуйте мне недорогую гостиницу.

— Что?! — опешил я.

— Нет-нет! — замахал руками дедушка, достал из кармана разговорник, нашел нужное выражение и поправился:

— Приятного аппетита.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Сота-сан уже несколько раз ездил в места своего пленения, где осталась могила его брата. Всякий раз он понемногу совершенствует свой русский по японским учебным пособиям. Поэтому теперь его русский состоит из двух слоев: в одном слое «капуста-картошка», «подъём» и «работай, сука», а в другом — «позвольте вас побеспокоить», «окажите такую любезность» и «приходите к нам еще». Слова из первого слоя он помнит очень хорошо, а из второго — часто путает.

— Ничего не понимай, — пожаловался он мне. — Хочу снова военнопренный.

И еще раз от души посмеялся собственной шутке.

Дом оказался совсем рядом — далеко не бедный, с садом и гаражом. На шум двигателя выбежала классическая японская бабулька. Она усердно кланялась и лопотала приветствия. «Жена», — пояснил дедушка Сота и матюгнулся.

Утихомирив двух цепных псов, которым я активно не нравился, хозяин запустил меня внутрь. В доме витал японский дух — деревянные столбы, портреты предков, синтоистский алтарь и керосиновая печка. На втором этаже располагался кабинет. Его атмосфера была несколько иной — ее создавали ряды разнокалиберных матрешек, лосиные рога под потолком и балалайка без струн. На книжной полке располагалось несколько фотоснимков: Сота-сан в гостях у русского семейства, Сота-сан у подножия памятника Ленину и он же на фоне неказистого деревянного строения.

— Гостиница, — разъяснил он мне. — Комсоморьск.

— Хорошая? — поинтересовался я.

— Не-е-ет! — замахал он руками. — Пурохой. Грязный!

— Что, блохи и вши?

— Ха-ха-ха!… Бурохи и фуси… Нет. Очки!

— Какие очки?

— Туарет. Такой дыра. Как военнопренный, тоже одинаково.

— Понятно. А еда хорошая?

— Пурохой. Нефукусно. И поезд пурохой, и автобус тоже.

— Так что, получается, там все плохо?

— Да, фусе пурохо. Торько один хорошо.

— Это что же?

— Черобек.